Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

III

Пока все это происходило в Сент-Омере, я очень приятно жила в Пасси с тетушкой и одной или двумя из ее подруг. Я часто ездила в Париж, а также проводила некоторое время в Берси у госпожи де Монтессон, которая всегда была преисполнена доброты ко мне. Там я очень часто встречала старого принца Генриха Прусского, брата великого Фридриха. Это был человек изрядных военных и литературных талантов, большой поклонник всех тех философов, которых его брат привлек к своему двору, и в особенности Вольтера. С нашей литературой он был знаком лучше природного француза. Он знал наизусть все наши театральные пьесы и повторял тирады из них с ужаснейшим немецким акцентом и с такой смешной неверной интонацией, что нам стоило большого труда удержаться от смеха.

Когда однажды осенью госпожа де Монтессон завела разговор о «Заире»{66}, принц тут же предложил разыграть главные сцены из этой пьесы, причем сам он, по его словам, особенно хорошо изучил роль Оросмана. Немедленно были распределены роли. Принцу Генриху назначено было стать султаном; госпожа де Монтессон в свои пятьдесят пять лет должна была представлять Заиру; господин де Ла Тур дю Пен, произносивший стихотворные монологи как самый лучший актер, получил роль Нереста-на. Начали представление. Как в театре, были расставлены кресла, и собранные со всего замка подсвечники образовывали рампу. Зрители были только я да еще несколько молодых особ, родственниц и протеже госпожи де Монтессон, потому что госпожа де Баланс играла роль Фатимы, а господин де Баланс — Лузиньяна. Принц, не жалея нас, не пропустил ни одного стиха. В момент развязки, поскольку под рукой не было никакого орудия для самоубийства, ему дали нож для разрезания книг и придвинули канапе, на которое он упал, умирая. Я никогда не видела ничего смешнее этого представления; принц, однако же, остался им вполне доволен.

Чтобы сделать ему приятное, приглашали известных литераторов: Сюара, Мармонтеля, Делиля, читавшего разные эпизоды из своей поэмы «Воображение», тогда еще в рукописи; Эльзеар де Сабран, которому было только двенадцать лет, тогда уже читал басни собственного сочинения. Доброго принца все это очень радовало. Против него было только его некрасивое лицо и немецкий акцент, тем более странный, что он совершенно не знал своего языка и превосходно говорил по-французски.

IV

Поскольку я не пишу историю Революции, я не стану говорить обо всех разговорах, спорах и даже ссорах, которые различие мнений вызывало в обществе. В мои восемнадцать лет мне эти обсуждения были очень скучны, и я старалась от них отвлечься, ездя как можно чаще в один очаровательный дом, куда влекли меня детские привязанности, возобновившиеся и ставшие очень тесной дружбой, особенно с того дня, как я должна была покинуть своих родственников. Дом семейства Рошешуар был из тех патриархальных домов, каких больше не увидишь, — там смешивались между собой без стеснения, без скуки, без придирок несколько поколений.

Госпожа де Куртей, очень богатая вдова, выдала свою единственную дочь за графа де Рошешуара. Она жила с дочерью, зятем и их двумя дочерьми в прекрасном просторном доме, который они выстроили на улице Гренель. Госпожа де Рошешуар была близкой подругой моей матери, и я провела свое детство вместе с ее двумя дочерьми, старше меня на два и на четыре года. Старшая вышла замуж в пятнадцать лет за герцога де Пьенна, впоследствии получившего титул герцога д’Омона. Это была милая особа, не красавица, но с приятным лицом. Господин де Пьенн был, в открытую, как это тогда водилось в высшем обществе, любовником госпожи де Рейи; жена его была от этого очень несчастна. Она его любила и изводилась от горя из-за его дурного поведения, но старалась тщательно это скрывать и никогда не жаловалась. Ему принадлежали самые красивые лошади в Париже, но она никогда не могла ими пользоваться. Я часто возила ее в своем наемном экипаже, и, когда мы ездили на прогулку по Елисейским полям, нам встречался герцог де Пьенн в своем фаэтоне с госпожой де Рейи. Бедная герцогиня отводила глаза, и мы ни в коем случае не говорили о том, что только что пришлось видеть нам обеим. Однако же у этих супругов, так мало подходящих друг другу, было двое детей, оба мальчики; из них теперь еще жив только младший, альбинос. Волосы, брови и ресницы у него были словно из белого шелка, а глаза светлоголубые с красным, как у ангорского кролика. Он не мог выносить света, и ему надевали небольшой козырек из зеленой тафты, который он постоянно носил все свое детство. Старший был приятен лицом и очень умен. Он погиб в Крыму.

Я больше всего была дружна со второй сестрой Рошешуар, Розали. Ее выдали замуж, когда ей было двенадцать лет и один день, за внука маршала Ришелье, графа де Шинона, которому тогда было всего пятнадцать. В то время она была еще маленькой девочкой, милой, но худой и очень хрупкого здоровья; он был неприятный мальчик, педант, и мы на наших детских балах терпеть его не могли. Свадьба состоялась еще до смерти моей матери, и я там присутствовала. Сразу же после обеда, устроенного в доме Ришелье, где присутствовали все поколения — от маршала, чей первый брак относился еще к царствованию Людовика XIV, до подружек новобрачной, маленьких девочек моего возраста, — молодой супруг уехал со своим гувернером в путешествие по всей Европе. Уехав в начале 1782 года, он вернулся во Францию лишь зимой с 1788 на 1789 год. Он сделался к тому времени рослым и красивым молодым человеком превосходных качеств.

В доме семейства Рошешуар радовались его возвращению, но бедная его жена не разделяла этой радости. Сделавшись совершенно горбатой в четырнадцать лет, когда становилась взрослой, она, увы, опасалась, что у ее мужа это уродство вызовет отвращение. Она не обманывала себя иллюзиями, что ее музыкальный талант, ангельский голос, обширное образование, чудесный характер и возвышенный ум могут заставить ее мужа, почти что незнакомого ей, забыть о таком увечье. Она понимала, что ее милого одухотворенного лица, прекрасных волос и жемчужных зубов недостаточно, чтобы компенсировать скрюченную фигуру.

Бедный молодой человек, в довершение несчастья, по возвращении домой обнаружил еще и двух сестер, дочерей своего отца от второго брака, которых природа обделила так же, как и его жену. Одна из них стала впоследствии госпожой де Монкальм, а другая — госпожой де Жюмильяк. Эта троица