Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

кавалеров ордена Святого Духа, как и все принцы, с той только разницей, что его наряд был богаче украшен и усыпан бриллиантами. В повадках этого доброго государя не было никакого достоинства. Он плохо держался, раскачивался на ходу; движения его были резки и лишены грации, а его чрезвычайно слабое зрение, притом, что тогда было не в обычае носить очки, заставляло его гримасничать. Речь его, очень короткая, была произнесена тоном довольно решительным. Королева отличалась большим достоинством, но можно было видеть по почти что конвульсивному движению ее веера, что она была очень взволнована. Она часто бросала взгляд в ту сторону залы, где сидели депутаты третьего сословия, и по виду словно пыталась различить какую-то фигуру меж этих людей, среди которых у нее уже было столько врагов. Через несколько минут после того, как король вступил в залу, случилось происшествие, которое я видела своими собственными глазами вместе со всеми присутствовавшими там, но не припомню, чтобы мне приходилось читать о нем в рассказах о том достопамятном заседании.

Все знают, что маркиз де Мирабо, не сумев добиться своего избрания ассамблеей дворянства Прованса из-за ужасающей репутации, которую он там по справедливости заслужил, был избран от третьего сословия. Он вошел в залу один и направился сесть в середине рядов скамей, поставленных одна за другой; на этих скамьях не было папок с документами. Послышался очень тихий, но всеобщий ропот, перешептывание. Депутаты, уже усевшиеся впереди него, подвинулись на один ряд вперед, сидевшие сзади сдвинулись назад, а сидевшие по бокам отодвинулись в стороны, и он остался в одиночестве посреди отчетливо заметного пустого пространства. Презрительная улыбка мелькнула на его лице, и он уселся. Это положение сохранялось несколько минут, а потом, поскольку толпа членов ассамблеи прибывала, это пустое пространство заполнилось понемногу вынужденным приближением тех, которые вначале отодвинулись. Королеве, вероятно, сообщили об этом инциденте, который, возможно, оказал больше влияния на ее судьбу, чем она тогда подозревала; этим были вызваны те любопытные взгляды, которые она бросала в сторону депутатов третьего сословия.

Речь господина Неккера, министра финансов, показалась мне удручающе скучной{81}. Она продолжалась более двух часов. В мои девятнадцать лет это казалось мне вечностью. Женщины сидели на довольно широких ступенях амфитеатра. Опереться было совершенно не на что, разве что на колени особы, сидевшей позади и выше. Первый пролет был, естественно, отведен дамам, служившим при дворе и не находящимся на дежурстве. Это заставляло их сохранять безупречную осанку, что было очень утомительно. Я думаю, я никогда так не уставала, как во время этой речи господина Неккера, которого его сторонники превозносили до небес.

Все этапы начала Учредительного собрания известны. О них сказано в истории, а я не пишу историю. Мой муж вернулся 1 июня в свой полк, как и другие полковники. Он стоял гарнизоном в Валансьене и поэтому не входил в состав войск, которые были собраны у ворот Парижа под командованием маршала де Брольи и которыми в нужное время не воспользовались вследствие фатальной слабости, которая проявлялась всегда в такой момент, когда необходима была бы твердость. Королева умела только показывать свое недовольство, а действовать никогда не решалась. Она отступала. Правдой будет сказать также, что эти нападки на королевскую власть были еще так новы, что ни король, ни королева не усматривали в них тревожных симптомов. Небольшое возмущение из-за продовольствия в начале царствования, которое окрестили «мучной войной»{82}, представлялось им самым большим бесчинством, на которое может пойти народ.

Кое-кто уже предвидел, что Учредительное собрание заведет дело дальше, чем думалось поначалу, но все еще верили в возможность легко подавить дух обновления, проникавший повсюду, и, когда король прибыл в Собрание 23 июня, он не сомневался, бедный государь, что при его появлении сторонники нововведений расточатся{83}. Если бы кто-нибудь пришел сказать ему, что его армию разлагают, что весь полк французской гвардии целиком охвачен возмущением, что кто-то нарочно останавливает поставки продовольствия, чтобы устроить в Париже голод и подтолкнуть население к бунту{84}, такой человек был бы сочтен безумцем. Ах! Легко теперь, спустя пятьдесят лет после этих событий, повидав уже последствия слабости двора, говорить, как надо было тогда действовать! Но в то время, когда никто даже не знал, что такое революция, занять какую-то определенную позицию казалось не таким простым делом. Тот, кто в июне 1789 года гордился, что думает, как добрый патриот, три месяца спустя ужаснулся этому.

Ничто не нарушилось в сетях этикета, окутывавших двор. В гостиных слышались споры, кое-кто уже обменивался колкостями, и всё; а что до меня, то мне политические разговоры были очень скучны. Каждый день я писала мужу, передавая услышанные мною речи. Этих писем, которые очень пригодились бы мне при написании мемуаров, я не сохранила. Если бы они были у меня сегодня перед глазами, я нашла бы, без сомнения, что они воспроизводили пересуды окружавшего меня общества, в котором женщины, словно эхо, повторяли слова своих друзей. Первым событием, которое стало казаться мне серьезным, был уход господина Неккера с поста министра{85}. Меня более поразили чрезвычайные обстоятельства этого ухода, чем его последствия. Я была в ведомстве генерального контролера финансов накануне того дня, когда мы с тетушкой должны были отправиться навестить маршала Бово в его загородном доме в Валь, у дальнего края террасы Сен-Жермен. Его дочь госпожа де Пуа была там с несколькими особами самого высокого ранга, которые все принадлежали к секте философов. Это увеселение в мои девятнадцать лет совершенно мне не улыбалось. Супруга маршала Бово, дама серьезная, склонная к педантству и мало снисходительная, внушала мне ужасную робость. Было абсолютно необходимо понравиться ей во всем, от туалетов до разговора. Там были сын госпожи де Пуа Шарль де Ноайль и его кузен Амеде де Дю-рас, оба на год старше меня; мы с ними были бы рады выйти в сад и там немного посмеяться, но расписание всех занятий и передвижений и строгие требования приличий не допускали такого нарушения правил. Однако вечером мы музицировали вместе с госпожой де Пуа, которая была превосходной музыкантшей, а супруга маршала забавлялась, глядя на меня и свою маленькую негритянку Урику. Я брала девочку к себе на колени, она обвивала руками мою шею и прислоняла свое маленькое личико, черное, как эбеновое дерево, к моей белой щеке. Госпожа де Бово не могла наглядеться на это представление, которое мне было чрезвычайно скучно, поскольку я всегда питала отвращение к притворству.

Когда