Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Потом, через несколько дней, пришла весть, что господин Фулон и господин Бертье также были убиты{87}. Гвардейский полк прогнал всех своих офицеров, которые не пожелали присоединиться к новой организации. Их место заняли унтер-офицеры, и это преступное нарушение субординации, примеру которого последовала потом вся французская армия, имело для Парижа, тем не менее, то преимущество, что в первый момент восстания было уже организованное войско, которое не позволило сброду предаться бесчинствам, которые без его вмешательства непременно произошли бы.

Небольшая армия с поля Гренель была распущена; полки, поредевшие из-за дезертирства, были отправлены по гарнизонам и понесли в провинции привитый им в Париже пагубный дух недисциплинированности, который дальше уже ничто не могло вывести.

V

Семь или восемь дней спустя после 14 июля господин де Ла Тур дю Пен тайком приехал из своего гарнизона в Версаль, беспокоясь о своем отце и обо мне. В Валансьене, где был заперт его полк, каждый час появлялись все новые, самые лживые и противоречивые рассказы о происходящем. Военный министр граф де Пюисегюр и его инспектор герцог де Гин не осудили его за это небольшое нарушение. По просьбе его отца он получил отпуск; отцу в это время, когда он уже предвидел возвышение, желать которого не позволяла ему его скромность, было удобно иметь рядом своего сына. Тем не менее после поездки короля в Париж по требованию Коммуны{88} и возвращения господина Неккера, вызванного обратно в надежде успокоить умы, мой муж, считавший, что его отцу не следует принимать предложенный пост военного министра, пожелал удалиться из Версаля, чтобы не влиять на решение отца.

Мне были прописаны воды в Форже, в Нормандии, чтобы укрепить здоровье, поскольку последние роды, при которых я была так сильно больна, оставили у меня большую слабость в пояснице; боялись даже, что у меня более не будет детей, отчего я приходила в отчаяние. Поэтому мы поехали в Форж, и месяц, который мы там провели, был одним из тех моментов в моей жизни, от которых у меня остались самые счастливые воспоминания. Мы отправили туда своих верховых лошадей и каждый день совершали долгие прогулки по прекрасным лесам и живописной местности, окружающей этот городок. Мы привезли с собой множество разных книг, и мой муж, неутомимый читатель, читал мне, пока я работала с той прилежностью и вкусом к рукоделию, которые не покинули меня и теперь, в преклонном возрасте, когда я пытаюсь собрать воедино эти воспоминания. В Форже не было никакого общества, кроме одной приятной женщины, имя которой я позабыла. Она горько вздыхала, видя перед собой наш союз и очарование нашей семейной жизни, в то время как ее муж, которого она страстно любила, оставался у себя в гарнизоне на другом конце Франции, без надежды получить полугодовой отпуск ранее чем через полтора года. Мы также часто встречали верхом одного офицера, не знаю какого полка. Он был из этих краев и, указывая нам красивые направления для прогулок, делился своими честолюбивыми замыслами поступить в ряды королевских телохранителей — он и не думал, что это желание должно было вскоре исполниться.

28 июля был один из тех дней Революции, когда произошло нечто самое необыкновенное и менее всего объясненное. Чтобы это понять, надо было бы предположить, что всю Францию накрыла огромная сеть, так, что в один и тот же момент, вследствие одного действия, беспорядки и террор распространились в каждую коммуну королевства. Вот что произошло в этот день в Форже, как и повсюду, и чему я была сама очевидицей. Мы занимали скромную квартиру в очень низко расположенном втором этаже; она выходила на небольшую площадь, через которую шла дорога на Нефшатель и Дьепп. Било семь часов утра, и я была уже одета и готова садиться в седло; я дожидалась мужа, который в этот день отправился к источнику один, поскольку я, не знаю уж почему, не захотела его сопровождать. Я стояла перед окном и смотрела на большую дорогу, по которой он должен был вернуться, как вдруг я увидела с другой стороны приближающуюся толпу людей, которые бегом выбежали на площадь прямо под моим окном — наш дом был угловой, — подавая признаки отчаянного страха. Женщины стенали и рыдали, мужчины в гневе отпускали ругательства и угрозы, кто-то воздевал руки к небу с криком: «Мы погибли!» Посреди толпы верховой обращался к людям с какой-то речью. Он был одет в скверный зеленый кафтан, по виду разорванный, и без шляпы. Его серая в яблоках лошадь была вся в мыле, и на крупе у нее было несколько кровоточащих царапин. Остановившись под моим окном, он опять начал речь, выкрикивая, как шарлатаны на площадях: «Они будут здесь через три часа, они всё грабят в Гайфонтене, они поджигают амбары и т. д. и т. п.». И после двух или трех таких фраз он вонзил шпоры в бока своей лошади и ускакал во весь опор в сторону Нефшателя.

Поскольку я не боязлива, я спустилась вниз, села на лошадь и пустилась шагом по той улице, по которой прибывали понемногу люди, полагавшие, что настал их последний день. Я заговаривала с ними, стараясь их убедить, что нет ни слова правды в том, что им было сказано, что невозможно, чтобы австрийцы, о которых им говорил тот обманщик, дошли до середины Нормандии и никто даже не слышал об их наступлении. Добравшись до церкви, я встретила кюре, который направлялся туда, чтобы бить в набат. В этот момент прискакал верхом господин де Ла Тур дю Пен, за которым мой конюх съездил к источнику, и с ним тот офицер, о котором я говорила выше. Они меня обнаружили сидящей на лошади и держащей за воротник сутаны кюре, которому я объясняла, какое безумие пугать его паству набатом, вместо того чтобы убедить людей, присоединив свои усилия к моим, что их страхи беспочвенны. Тогда мой муж взял слово и сказал всем этим собравшимся людям, что ничего из только что объявленного им не имеет под собой ни малейшего основания; что мы, чтобы их успокоить, съездим сейчас в Гайфонтен и привезем оттуда вести, а они в ожидании нашего возвращения чтобы не били в набат, а возвращались по своим домам. Мы действительно поехали все трое манежным галопом, а вслед за нами мой конюх, который после 14 июля, когда он оказался в Париже, полагал безумцами всех французов, языка которых он не понимал. Он почтительно приблизился ко мне, приподняв