Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

бы показать самым недоверчивым, что Национальное собрание не остановится на таком едва начавшемся отнятии собственности. Мой свекор оказался разорен, и мы так никогда и не оправились от удара, который нанесло нашему состоянию это ночное заседание, подлинная оргия беззаконий. Его земли в Ла Рош-Шале, возле Кутра, были все отданы в ренту, в поземельный оброк и под мельницы; там была переправа через реку, и все это вместе приносило в год 30 000 франков, а расходов было только на жалованье управляющему, который принимал зерно — зерно привозили к условленному дню или выплачивали деньгами его рыночную цену. Такая форма землевладения, с двумя владельцами на одном участке земли, была очень распространена в юго-западной части Франции. Поначалу не было установлено полностью отнять собственность; установили только, по какому тарифу можно было ее выкупить для себя. Но еще до истечения установленного срока выплаты причитающейся суммы было решено, что платежей не будет. Таким образом, все было потеряно.

Помимо этих 30000 франков ренты с Ла Рош-Шале мы потеряли переправу через Дордонь в Кюбзаке, приносившую 12000 франков, ренты с земель в Буе, Амблевилле, Тессоне и Сеневьере, прекрасном поместье в Керси, господские земли которого мой свекор был вынужден продать на следующий год. Так один росчерк пера нас разорил. С тех пор мы жили только всякими ухищрениями, продажей того, что осталось, и службой, расходы по которой бывали почти всегда больше, чем доходы от нее. Вот так с годами мы и опустились шаг за шагом в глубину пропасти, где и останемся до конца нашей жизни.

В тот момент я еще не подозревала, что моя бабка, еще шесть месяцев назад поселившаяся в Отфонтене вместе с моим дядюшкой-архиепископом, тоже лишит меня полностью своего состояния, на которое я имела все основания рассчитывать. Мой дядюшка не был избран в Генеральные Штаты, декрет об отнятии собственности сократил его доходы лишь на 5000 или 6000 франков, и у него еще оставалось 420000 франков ренты с церковных владений, из которых он, должно быть, и четверти не тратил, удалившись от дел и живя на покое; я не могла представить, что в следующем году, покидая Францию, он оставит 1800000 франков долгов, которые поглотят состояние моей бабки.

Все последствия постигшего нас разорения поначалу еще не чувствовались. Мой свекор на посту министра получал 300 000 франков содержания, помимо содержания наместника и коменданта провинции. По правде говоря, он жил на широкую ногу, и помимо двух обедов на двадцать четыре куверта каждую неделю у нас было еще два элегантных ужина, на которые я приглашала по двадцать пять — тридцать женщин, старых и молодых; эти застолья служили только к удовольствию моему и моей золовки, поскольку чаще всего мой свекор, встававший очень рано, отправлялся почивать сразу по возвращении из совета. Это, впрочем, не мешало его коллегам с женами бывать у нас.

Несмотря на мою молодость, все эти дамы обращались со мной очень хорошо. Графиня де Монморен, жена министра иностранных дел, была особенно любезна и добра ко мне, и я подружилась с ее дочерью баронессой де Бомон. Графиня де Сен-При и ее достойнейший муж, министр королевского дома, приняли меня как старую знакомую, вспомнив, что видали меня в Лангедоке в пору моей ранней юности и даже еще в детстве, в Париже, у моего дядюшки. То же я могу сказать и об архиепископе Бордо господине де Сисе, который был тогда министром юстиции.

Госпожа де Сен-При была по матери гречанка. Дочь прусского посланника в Константинополе и одной дамы из греческого квартала Фанар{91} она покинула родной квартал, только выйдя замуж за господина де Сен-При, бывшего тогда послом Франции при Порте. Хотя в своей гостиной она вела себя, как французская дама, в домашней жизни она сохраняла все привычки гречанки и часто одевалась по-гречески, что очень меня забавляло. У нее было много детей, и в тот момент, о котором я говорю, она была опять беременна. Не больше года прошло, как она приехала из Константинополя, новизна еще сохраняла для нее свое очарование, и ее все еще удивляла независимость женщин, которые во Франции были мало-мальски свободны.

Я почти не видела госпожу де Ла Люцерн, муж которой был военноморским министром. Она была дочь господина Анграна д’Аллере, королевского судьи по уголовным делам, и чувствовала себя очень неуместной в Версале, куда дворянство мантии никогда не ездило. У меня не осталось никаких воспоминаний об этом доме, кроме того, что они были люди очень респектабельные и пользовались всеобщим уважением.

Госпожа Неккер, жена министра финансов или, лучше сказать, первого министра, держала дом примерно так же, как мы. Но она почти не выезжала и поэтому каждый день принимала за ужином депутатов, ученых, а вперемешку с ними поклонников своей дочери, которая держала в салоне у матери литературный кружок и со всем пылом юности предавалась одновременно политике, науке, остроумию, интригам и любви. Госпожа де Сталь жила у отца, в министерстве финансов в Версале, и являлась ко двору лишь по вторникам, в день, когда давалась аудиенция послам. Она в то время поддерживала более чем приятельские отношения с Александром де Ламетом, который тогда еще был другом моего мужа. Эта дружба, связывавшая их с юных лет, меня беспокоила. Я была очень плохого мнения о моральных качествах этого молодого человека; меня особенно тревожило его растущее влияние в политике. Моя золовка разделяла мои чувства в отношении своего деверя, и, когда по прошествии нескольких месяцев мой муж открыто разошелся с ним и его братом Шарлем, мы обе были этому очень рады.

Не имея никогда ни малейшей претензии на остроумие, я ограничивалась тем, что с осторожностью применяла здравый смысл, коим наделило меня Провидение. Я была в близких отношениях с госпожой де Сталь, но они не доходили до того, чтобы делиться секретами. Мой муж, которому она достаточно доверяла, чтобы все ему говорить, рассказал мне многие подробности ее жизни. Я извлекла из этого пользу для себя, сохраняя с ней отношения близкого знакомства, но не дружбы.

У нас бывали иногда разговоры, о которых забавно вспомнить. Она не могла понять, как это я не в восторге от своей внешности, цвета лица, фигуры, и, когда я ей признавалась, что не ценю эти личные достоинства больше, чем они того стоят, поскольку с возрастом они пройдут, она наивно восклицала, что, если бы она ими обладала, она бы пожелала перевернуть мир. Особым для нее удовольствием было воображать обстоятельства, которые