Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

где мы находились, выходила на Королевский двор. Наверное, какой-то сообщник показал им этот проход. Женщины бросились туда всей толпой, по дороге опрокинув швейцарского гвардейца, стоявшего на посту наверху лестницы, заполнили двор и вошли в квартиры четырех министров, которые жили в этой части здания. Их проникло к нам туда так много, что они заполнили вестибюль, прихожие и лестницу. В это время как раз вернулся мой муж, чтобы сообщить новости своей сестре и мне. Увидев нас в такой скверной компании, он очень обеспокоился и решил увести нас во дворец. Моя золовка предусмотрительно еще раньше отправила своих детей к одному депутату из числа наших друзей, жившему в городе. Следуя за господином де Ла Тур дю Пеном, мы поднялись на галерею, где к тому времени уже собрались многие жившие во дворце люди. Смертельно встревоженные, они пришли к королевским комнатам, чтобы быть поближе к новостям.

Тем временем король, как всегда, колеблясь при принятии решения, уже расхотел ехать в Рамбуйе. Он спрашивал совета у всех вокруг. Королева, в такой же нерешительности, никак не могла собраться с духом на это ночное бегство. Мой свекор встал на колени перед королем, заклиная его обезопасить и свою особу, и свою семью. Министры остались бы вести переговоры с восставшими и Национальным собранием. Но этот добрый государь только повторял, теряя драгоценное время: «Я не хочу никого подвергать опасности». В какой-то момент думали уже, что он вот-вот уступит, и был дан приказ подогнать экипажи, которые были уже два часа как заложены и ожидали в большой конюшне. Конечно, трудно себе вообразить, чтобы из всех конюших короля, собравшихся вокруг, ни у кого не возникло мысли, что народ Версаля может воспротивиться отъезду королевской семьи. Однако же именно так и произошло. В тот момент, когда собравшаяся на плацу толпа народа из Парижа и Версаля увидела, как открываются ворота со двора больших конюшен, раздался всеобщий крик испуга и ярости: «Король уезжает!» Одновременно все бросаются к экипажам, режут упряжь, уводят лошадей, и пришлось идти во дворец сказать, что отъезд теперь невозможен. Тогда мой свекор и господин де Сен-При предложили наши экипажи, которые стояли заложенными за оградой на улице Оранжери. Но король и королева отвергли это предложение, и каждый остался молча ждать в расстройстве и ужасе, предвидя еще большие несчастья.

Мы вместе с остальными, не разговаривая, ходили туда-сюда по галерее, бывшей свидетельницей всех самых пышных торжеств монархии со времен Людовика XIV. Королева оставалась в спальне вместе с Мадам Елизаветой и Мадам. Карточный салон, едва освещенный, был заполнен женщинами, тихо переговаривавшимися между собой, сидя кто на табуретах, кто на столах. Я пребывала в таком возбуждении, что не могла ни мгновения оставаться на месте. Я поминутно заходила в залу, называвшуюся «Бычий глаз»{96}, откуда были видны все входящие и выходящие из комнат короля, в надежде встретить своего мужа или свекра и узнать от них что-то новое. Ожидание казалось мне невыносимым.

Наконец в полночь мой муж, уже давно находившийся во дворе, пришел объявить, что господин де Лафайет, подошедший к ограде Королевского двора с национальной гвардией Парижа, просит допустить его поговорить с королем; он доложил также, что та часть этого отряда, которая состоит из солдат прежнего гвардейского полка, проявляет большое нетерпение и малейшее промедление может создать неудобную, а то и опасную ситуацию.

Король тогда сказал: «Пусть господин де Лафайет поднимется». Господин де Ла Тур дю Пен во мгновение ока оказался у ограды, и господин де Лафайет, сойдя с лошади и с трудом держась на ногах от усталости, поднялся к королю в сопровождении семи или восьми человек, не больше, из своего штаба. В большом волнении он обратился к королю в следующих выражениях: «Сир, я подумал, что лучше будет прийти сюда и умереть у ног Вашего Величества, чем без пользы погибнуть на Грев-ской площади». Это были его собственные слова. На это король спросил: «Так чего же они хотят?» Господин де Лафайет ответил: «Народ просит хлеба, а гвардия хочет снова занять свои прежние посты на службе Вашего Величества». Король сказал: «Ну так что же, пусть занимают эти посты».

Эти слова были мне переданы в ту же минуту. Мой муж спустился обратно вместе с господином де Лафайетом, и национальная гвардия Парижа, состоявшая, можно сказать, исключительно из французских гвардейцев, тотчас же заняла свои прежние посты. Таким образом, у каждой двери наружу, где стоял часовой из швейцарцев, поставили по часовому из парижских гвардейцев, а остальные составили аванпост численностью в несколько сот человек, который был отправлен встать бивуаком, как было принято, на плац, в длинное строение, где было несколько больших залов, выстроенных и раскрашенных в виде палаток.

В это время парижский народ покидал окрестности дворца и направлялся в город и в тамошние кабачки. Множество людей, измученных усталостью и промокших до костей, искали приюта в конюшнях и каретных сараях. Женщины, заполонившие ранее министерства, съели всё, что удалось для них достать, и улеглись спать на полу в кухнях. Многие плакали, говорили, что их силой заставили идти и что они не знают, зачем пришли. Руководительницы женщин, похоже, нашли приют в зале Национального собрания, где и оставались всю ночь вперемешку с депутатами, которые сменяли друг друга, чтобы заседание оставалось непрерывным.

Кажется, господин де Лафайет, после того как расставил посты национальной гвардии, зашел еще ненадолго в Национальное собрание, а оттуда уже вернулся во дворец к госпоже де Пуа, комнаты которой были недалеко от часовни, в галерее, которая туда ведет. Мой муж, с которым они вместе спускались от короля, расстался с ним на выходе со двора. Что до господина д’Эстена, то он весь вечер так и не появлялся; он оставался в кабинете короля, не заботясь совершенно о национальной гвардии Версаля, словно и не был ее главным командующим. Господин де Ла Тур дю Пен собрал тех немногих офицеров своего штаба, на которых мог положиться; в их числе был майор Бертье. Но большинство в этот поздний час уже разошлись либо к себе, либо к знакомым.

Король, которому доложили, что Версале царит совершеннейшее спокойствие, что было действительно так, отпустил всех, кто еще оставался в зале «Бычий глаз» и в его кабинете. Служители пришли в галерею сказать дамам, которые там еще были, что королева удалилась к себе. Двери затворились, свечи погасли, и мой муж отвел нас в комнаты тетушки, не желая вести обратно в министерство из-за женщин, спавших в