Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

19 мая я разрешилась от бремени здоровым мальчиком, который потом на протяжении двадцати пяти лет составлял мое счастье. Его крестной матерью стала госпожа д’Энен, приехавшая из Швейцарии к моим родам, а крестным отцом — мой свекор. Назвали его Юмбер-Фредерик. Священники тогда еще могли служить, не принося присяги{97}, и мой сын получил крещение в приходе Сент-Эсташ. Мне не позволили кормить его самой, как я того хотела, поскольку первые месяцы беременности стали слишком большим испытанием для моего здоровья и я была еще очень слаба. Им занялась, таким образом, добрая кормилица, приехавшая из Вильнев-Сен-Жоржа, и вскоре он набрал полноту, которой ему не хватало при рождении, когда он был лишь кожа да кости.

Выздоровление было довольно долгим, что помешало мне присутствовать при бракосочетании Шарля де Ноайля, старшего сына госпожи де Пуа, с Натали де Лаборд, младшей дочерью богатого банкира. Это был изрядный мезальянс, женитьба ради денег, которую пытались изобразить женитьбой по любви. Но никто не обманывался — каждый знал, что куда сильнее прекрасных глаз Натали здесь действовали звонкие монеты из денежного ящика ее отца. Господин де Лаборд уже выдал старшую дочь за господина д’Эскара, впоследствии ставшего герцогом д’Эскаром, и у него оставалось теперь только два сына, поскольку двое младших погибли в начале экспедиции господина де Лаперуза.

Шарль де Ноайль был очень хорош собой. Поскольку со мной он был близок, как брат, он заехал ко мне показаться в своем свадебном наряде по пути из особняка Муши, где он жил, в особняк Лабордов на улице Артуа, совсем рядом с улицей Гранд-Бательер, где жила я. Сегодня этот наряд нашли бы очень смешным. Вот каков он был: парадный сюртук из богатой шелковой ткани василькового цвета, с восхитительной вышивкой шелковой гладью, изображавшей очаровательную гирлянду из роз; прекраснейшие кружева на жабо и манжетах; голова убрана множеством буклей; шпага на боку и шляпа-треуголка. Таков был церемониальный наряд, который тогда еще не изменили.

Двор в Париже был устроен по-прежнему, как было принято в Версале, за исключением мессы, к которой больше не ходили с тех пор, как обнародован был декрет, обязывавший священников приносить присягу. Обед проходил, как в Версале. Когда я оправилась от родов, я поехала в парадном наряде к королеве. Она приняла меня с величайшей любезностью. Госпожа д’Энен, уезжая в Швейцарию, подала в отставку, и стоял вопрос о том, чтобы мне заменить ее в должности. Но королева этому воспротивилась. Уже говорили о том, чтобы назначить моего мужа посланником в Голландию, и, поскольку я, естественно, должна была сопровождать его туда, королева высказала мнение, что мне не стоит и начинать службу, чтобы тут же ее прервать. «Кроме того, — добавила она, — кто знает, не подвергну ли я ее опять каким-нибудь опасностям, вроде тех, что случились 5 октября?»

II

Я уже не помню, чем была вызвана мысль устроить, как тогда говорили, федерацию, или братание всех воинских частей государства, направив в Париж самого старшего из служащих в каждом чине, чтобы все они там собрались 14 июля, в годовщину взятия Бастилии. «Монитор» публиковал отчет о заседании, на котором было принято это решение.

Части национальной гвардии, организовавшиеся по всему королевству за прошедший год, также направили депутации, состоявшие из самых старших по рангу офицеров и старейших по возрасту простых гвардейцев. Подготовительные работы были начаты в конце июня.

Марсово поле напротив военной школы выглядело в то время как хорошо выровненный газон, где проходили упражнения учеников школы и маневры полка французской гвардии.

Ни в Париже, ни в его окрестностях тогда не было гарнизона. Французская гвардия была единственной войсковой частью, стоявшей в городе. Ее численность составляла, я полагаю, не более 2000 человек. Гвардия выделяла отряд в Версаль, который каждую неделю менялся. В Курбевуа{98}стоял полк швейцарской гвардии, но этих гвардейцев в Париже никогда не видели. В гвардейском полку телохранителей было четыре роты. Только одна несла службу в Версале. Остальные стояли в соседних городах:

Шартре, Бовэ, Сен-Жермене. Никакие другие войска никогда не появлялись ни в Версале, ни в Париже, где военную форму видели лишь на сержантах-вербовщиках из разных полков. Эти сержанты располагались обычно либо под Новым мостом, либо на набережной Ферай, поджидая случая завербовать молодого рабочего, недовольного своей участью, или какого-нибудь негодяя, от которого они избавили бы Париж.

Мой муж получил от своего отца поручение сделать смотр всем депутациям и озаботиться их размещением, пропитанием и даже развлечениями, поскольку всем театрам было дано приказание зарезервировать бесплатные места для старых солдат и ложи для офицеров. Большое число их было поселено в Доме инвалидов и в военной школе. Народ Парижа с восторгом участвовал в работах, предпринимаемых на Марсовом поле. В две недели все было закончено. Большой земляной цирк или амфитеатр, который теперь можно там видеть, возвели двести тысяч человек всякого состояния и возраста, мужчин и женщин. Такое необыкновенное зрелище никогда уже не повторится. Начали с того, что обвели контур цирка и подняли его на четыре фута, использовав землю, взятую с арены. Но этого оказалось недостаточно, и привезли еще земли с поля Гренель и с возвышенных мест между военной школой и Домом инвалидов, которые таким образом были выровнены. Тысячи тачек толкали люди всякого сословия. В Париже тогда еще существовали монастыри, и их монахи носили облачения своих орденов. Можно было видеть, как публичные девки, легко отличимые по их одежде, впрягались в двухколесные тележки, называемые «самосвалами», заодно с капуцинами или францисканцами, а рядом прачки заодно с кавалерами ордена Святого Людовика; и это сборище всех классов общества обходилось без всякого беспорядка, без малейшей ссоры. Каждый был движим одной и той же мыслью о братстве. Каждый владелец упряжных лошадей присылал их на несколько часов в день, чтобы возить землю. Во всем Париже не было приказчика из лавки, который не пришел бы на Марсово поле. Все другие работы были приостановлены, все мастерские стояли пустые. Работа шла до самой ночи и возобновлялась опять при первом свете дня. Огромное множество работников оставалось ночевать, устроив бивуак в боковых аллеях. Передвижные кабачки со столами, уставленными грубой снедью, и бочки с вином заполняли большие рвы вокруг Марсова поля. Наконец, 13 июля вечером, мы с моей золовкой, недавно приехавшей в Париж, отправились в военную школу, чтобы устроиться там в небольшой квартире, выходившей