Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Хозяин наш взял с нас слово, что мы не станем пытаться выйти, что было равносильно запрещению, и мы смирились с тем, что останемся в нашем печальном жилище в нижнем этаже, выходившем в крохотный садик, куда солнце едва проникало в полдень.

На следующее утро двое членов коммуны пришли нас допросить. Они нам задали множество вопросов, пересмотрели наши документы, наши письменные приборы, наши папки с бумагами. У меня потребовали отчета обо всех вещах, которые у меня были в почтовой карете; спрашивали, почему у меня столько новых башмаков, если я, как утверждала, должна была пробыть в Швейцарии всего лишь полтора месяца, и множество подобных абсурдных глупостей, в ответ на которые я смеялась им в лицо. Наконец мне пришло на мысль сказать им, что городские офицеры, которых отправляли в Париж на церемонию федерации и которые должны были уже вернуться в свой полк, вероятно, обедали у моего свекра и могли бы меня узнать. Эта идея показалась им блестящей, и они отправились за этими офицерами.

К концу первого дня нашего заключения явились, таким образом, офицеры полка Руаяль-Этранже, которые предложили мне свои услуги и защиту. Самые молодые были готовы выхватить сабли, чтобы защищать двадцатилетнюю женщину, дочь их министра. Те, что постарше, хотели увести меня в расположение полка. Там, как они говорили, была отличная квартира, где мы бы хорошо устроились в ожидании возвращения нашего курьера.

Я уговорила их не показывать своего недовольства, заверяя, что мой свекор будет очень сердит на меня, если я допущу, чтобы они ради меня пустились в действия, которые могут угрожать общественному спокойствию. Но я не могла воспрепятствовать тому, чтобы весь день эти офицеры по очереди приходили к нам, так что к концу четвертого дня члены муниципалитета уже поняли, что сделали глупость, арестовав нас, и дали нам разрешение уехать. Несколько часов понадобилось, чтобы погрузить наши вещи обратно в экипажи, и, поскольку мы хотели ночевать в Нионе, мы решили отправляться только назавтра утром, в 5 часов. Экипажи не подъехали к дому, где нас удерживали, а ждали нас за пределами города, и я надеялась, что мы сможем выйти пешком, инкогнито, благодаря утреннему часу. Но когда я надевала шляпу, я услышала в вестибюле звон сабель, задевающих о каменные плиты пола. Все офицеры были там, и нам, хочешь не хочешь, пришлось принять их эскорт для сопровождения к нашим экипажам. К счастью, никого из жителей мы не встретили. Во мне ни кровинки не было, потому что некоторые из этих молодых людей были так возбуждены, что схватились бы за сабли при малейшем недобром взгляде. Так что я испытала большое облегчение, когда после множества благодарностей и любезностей мы пустились в путь в сторону гор Юра.

Триумф наш настал тем же вечером. Председатель Национального собрания отписал мэру или президенту коммуны, сильно выговаривая ему за наш арест. Господин де Лафайет отправил послание командиру национальной гвардии, который с такой осторожностью воздержался от вмешательства. Мой свекор поручал заботу о нашей безопасности подполковнику, местному военному коменданту; так что мы поздравили себя с тем, что быстрый отъезд избавил нас от утомительных почестей, которые были бы нам оказаны в возмещение несправедливого задержания.

Мы добрались в Нион в полночь, переехав границу без всяких осложнений. Господина де Лалли тетушка там не нашла. Он был в Сешероне; мы договорились отправиться туда назавтра утром. Полину и меня поместили в небольшой комнатке, и я проснулась на самой заре, с нетерпением готовясь увидеть прекрасное озеро, описания которого мне столько раз приходилось читать. Невозможно выразить мое волнение и восхищение, когда я, подбежав к окну и открыв ставни, увидела прекрасную водную гладь в лучах восходящего солнца. Когда я теперь, в возрасте семидесяти одного года, после столь долгой и бурной жизни, пишу эти строки на берегах того же озера, сколько дум вызывает у меня его красота, остающаяся прежней, и как сильно я чувствую ничтожность существования человеческого. Неизменность есть только в величии творения, а наша жизнь, жизнь бедных тварей — это лишь мгновение!.. Только это мгновение надобно правильно употребить для вечности.

IV

Назавтра мы прибыли в Сешерон, где нашли господина де Лалли и господина Мунье. Я получила там письма от своего мужа, который, как мне показалось, тревожился из-за возмущения нескольких гарнизонов в Лотарингии, в особенности гарнизона Нанси, к которому принадлежали полки Королевский пехотный и Шатовьё-Сюисс{101}. У меня это тогда не вызвало беспокойства. Господин Мунье уговорил тетушку съездить в Шамони; мы выехали на следующий день и вернулись в Женеву лишь через пять или шесть дней.

По возвращении в Сешерон я нашла письмо от мужа, пересланное мне из Лозанны, где, как он полагал, я должна была находиться с тетушкой. Он объявлял мне о своем отъезде в Нанси с приказаниями от короля к господину де Буйе. Тому предписывалось собрать несколько французских и швейцарских полков и идти маршем на Нанси, где полки Королевский пехотный и Шатовьё-Сюисс затворились в городе, разграбив перед тем полковые кассы и арестовав коменданта города господина де Мальсе-ня. Один кавалерийский полк, входивший в состав гарнизона, присоединился к восставшим. Было решено действовать с примерной строгостью. У меня эти новости вызвали живейшую тревогу, и я выразила желание ехать в Лозанну, куда мне адресовали письма. Тетушка, разделявшая мое беспокойство, легко согласилась ехать туда, и мы отправились на наемных лошадях, поскольку почтового сообщения между Женевой и Лозанной тогда еще не было.

В Роле, где мы остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям, нам сказали в гостинице, что там находится господин Плантамур из Женевы, едущий в Нанси. Тетушка попросила о приватном разговоре с ним. Через некоторое время она вошла в комнату, где находились мы с Полиной; вид у нее был очень расстроенный, что еще усилило мою тревогу. Она рассказала мне, что в Нанси был бой, но подробности неизвестны. Господин Плантамур ехал в Нанси, чтобы отвезти туда ту сумму денег, которую восставший полк Шатовьё разграбил из полковой кассы, а старый генерал, чье имя носил полк, пожелал возместить из своих собственных средств. Но тетушка не стала передавать мне ходивший слух, что при Нанси был убит сын военного министра. Это показалось ей неправдоподобным. Она думала, что, если бы такое несчастье действительно случилось, мне бы об этом сообщили с курьером. Тем не менее она пребывала в сильном возбуждении; мы выехали в Лозанну,