Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

слонов Ганнибала. Ее малое знакомство с делами настоящего времени в сочетании с большим остроумием и воображением делало ее очень забавной и оригинальной. Сидя в экипаже между тетушкой и мной, она очень нас развлекала и на второй день нашего путешествия полагала себя уже на краю Европы. Вскоре ей представился случай убедиться, что она во Франции, причем во время революции.

Мы имели при себе все возможные паспорта, как для гражданских властей, так и для национальной гвардии и военного командования. Однако неосторожность тетушки едва не обошлась нам дорого. Почтовая станция в Доле, где меняли лошадей, находилась за пределами города, на дороге в Безансон. Мы проехали через весь город по довольно пустынной улице, и, не считая ругани прохожих, кричавших: «Вот еще кто-то из этих собак-аристократов уезжает!», выехать из города нам удалось беспрепятственно. Мы уже во многих местах подвергались такому обращению и привыкли к этому.

По прибытии нашем на почтовую станцию тетушка стала спрашивать у смотрителя, ведет ли эта дорога в Женеву. Тот отвечал, что туда ведет дорога на Русс и, чтобы попасть на нее, надо опять пересечь весь город. Напрасно я предупреждала тетушку, что мы, согласно указанному в наших паспортах, должны выехать из Франции через Понтарлье. Она отвечала, что это неважно, и, как только запрягли лошадей, приказала разворачиваться и ехать опять через город, чтобы попасть на дорогу на Русс, под тем предлогом, что она назначила господину де Лалли встречу в Женеве и там же будет и господин Мунье.

Таким образом, мы опять въехали в город. Но мы не знали, что надо будет проезжать через рынок, который разворачивался на главной площади. Нам пришлось ехать шагом из-за скопища корзин и людей; сначала нас встречали ругательствами, но по мере того, как мы продвигались дальше, собиралась гроза, и внезапно какой-то голос выкрикнул: «Это королева!» Нас тут же остановили, выпрягли лошадей, а почтового курьера стащили с седла с криками: «На фонарь!» Дверцу экипажа открыли, нам приказали выйти, что мы и сделали не без опасений. Я заявила, что я дочь военного министра и требую, чтобы меня отвели к местному коменданту или чтобы послали за ним. Тетушка сказала, что у нее письмо от господина де Лафайета к командиру национальной гвардии господину де Мале. Кто-то крикнул: «Вон его дом!», и, действительно, мы увидели двух часовых возле двери, над которой развевался большой трехцветный флаг. Дверь была в двух шагах от нас. Я потащила за собой тетушку и Полину, и мы вошли в дом, куда толпа не осмелилась последовать за нами из почтения к популярному командиру, который, однако же, не торопился встать на нашу защиту. Мы прошли через прихожую, в которой никого не было. Оттуда мы попали в столовую, где стоял обильно накрытый стол на семь или восемь кувертов, только что покинутый в спешке. Два или три опрокинутых стула свидетельствовали о том, как торопились обедающие удалиться. Салфетка, упавшая на пол возле одной из дверей, указала нам путь, по которому последовали беглецы. Тетушка отказалась идти дальше, но произнесла громким голосом, обратившись в сторону этой двери, что хотела бы передать письмо от господина де Лафайета командиру Мале. В ответ не раздалось ни звука. Спустя четверть часа тетушка, заметив шнурок звонка, дернула за него в надежде, что кто-нибудь придет. О том, чтобы уйти, не было и речи; мы видели на площади народ, собравшийся вокруг наших экипажей, хотя и не могли разобрать, что там происходит. Мы с Полиной в тот день не завтракали. Видя, что тетушка смирилась и села на стул со словами: «Придется ждать», мы тоже уселись, но к столу, и стали есть оставленный там обед. Прекрасное рагу под белым соусом, кусочек паштета и превосходные фрукты утолили аппетиты наших двадцати и пятнадцати лет, и мы от всего сердца посмеялись над своим приключением и над трусостью командира национального ополчения.

Наконец, после трех часов ожидания, увидев из окна, что наши экипажи увезли, мы уже собирались подняться на этаж выше той комнаты, где мы находились, хотя никто так и не ответил на звонок, за шнурок которого мы дергали много раз. Вскоре вошел некий сурового вида мужчина, похожий на крупного буржуа, в сопровождении еще двух или трех человек почтенного возраста. Обратившись к тетушке, он спросил ее имя, а затем, указав на меня, произнес: «Это ваша дочь?» Тетушка им ответила, что я невестка военного министра, что я знаю, что в Доле стоит гарнизоном кавалерийский полк, и желаю говорить с его командиром, который, без сомнения, добьется от президента коммуны — так тогда называли то должностное лицо, которое позже стали называть мэром — нашего освобождения. В этот момент ее собеседник заявил, что он и есть президент коммуны. Он добавил, что народ очень возбужден, что имя тетушки кажется ему вымышленным, что многие считают, что она — это королева, и т. д. и т. п., и еще множество глупостей в том же роде. Тетушка, поняв, что нас хотят удержать в плену, предложила средство всё разъяснить, отправив курьером в Париж одного из ее слуг, и попросила, чтобы в ожидании его возвращения нам было позволено поселиться в какой-нибудь гостинице. Один из членов коммуны, сопровождавших президента, предложил поселить нас у себя. Это было более надежное убежище, чем гостиница, где мы могли подвергнуться оскорблениям народа. Получив наше согласие, он подал мне руку, чтобы вести меня, поскольку мысль о том, что офицеры могут решиться встать на мою защиту, производила на него большое впечатление и, возможно, внушала страх.

Таким образом, выйдя из негостеприимного дома командира национальной гвардии, где мы без его согласия съели его обед, мы были отведены нашим хозяином в его дом, где он нас поселил в комнатах совсем простых, но очень хороших. Туда к нам пришли горничная и наши трое слуг. Пока мы писали в Париж о наших злоключениях — тетушка господину де Лафайету, а я своему мужу — и пока наш повар, умевший скакать во весь опор, готовился выезжать, была собрана коммуна, чтобы сделать нашему посланцу паспорт, который обеспечил бы ему безопасность. Тут же оформили и протокол, в котором восхвалялись «гражданские доблести жителей Доля, которые не сочли должным выпускать за границу подозрительных лиц, насчет которых было сильное подозрение, что они не те, за кого себя выдают. Человек, бывавший прежде в Париже, утверждал, что самая старшая — это королева, самая младшая могла быть королевской дочерью, а та, что постарше — то есть