Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

окнами на Марсово поле, и завтра поутру быть наготове. Мой свекор распорядился отослать туда прекрасный ужин и еще провизии, чтобы подать плотный завтрак военным, которые пожелают посетить нас во время церемонии. Эта предусмотрительность оказалась тем более кстати, что из Тюильри забыли привезти хоть что-нибудь для детей короля, и, когда обычный час их обеда настал еще до окончания этого лживого представления, назначенного соединить навсегда короля с его народом, господин Дофин был очень рад воспользоваться нашим угощением.

Бедный принц был одет в маленький мундир национального гвардейца. Проходя мимо группы офицеров этих войск, собравшихся внизу лестницы в ожидании короля, королева милостиво сказала им, указав на своего сына: «У него еще нет колпака». — «Нет, мадам, — ответил один из офицеров, — но зато их много у него на службе». Эта первая национальная гвардия действительно состояла из всех благоразумных элементов парижского населения. Считали, что это средство поставить заслон революционному духу. Все негоцианты, крупные торговцы, банкиры, владельцы собственности, члены высших классов, которые еще не покинули Францию, состояли там. В обществе все мужчины моложе пятидесяти лет были туда записаны и исправно несли службу. Сам господин де Лафайет, на которого было столько нападок, не думал тогда о республике для Франции, каких бы идей он ни вывез из Америки насчет этого рода правления. Он желал в той же мере, как и любой из нас, установления разумной свободы и уничтожения злоупотреблений. Но я уверена, что он не имел тогда ни помышления, ни желания ниспровергнуть трон; и никогда он такого желания не имел. Однако беспредельная ненависть, которую королева питала к нему и демонстрировала всякий раз, когда осмеливалась, ожесточила его настолько, насколько это было возможно при его мягком до глупости характере. Тем не менее слабым он не был, и его поведение в период Империи вполне это доказало. Он устоял перед всеми демаршами, предложениями, ласкательствами Наполеона. Реставрация была к нему несправедлива. Дофина унаследовала ту ненависть, которую питала к нему королева. Она охотно приняла все те абсурдные выдумки, которые рассказывали на его счет, от истории о том, что он проспал 6 октября 1789 года, до упреков в том, что он был тюремщиком короля после бегства королевской семьи в Варенн. Но вернемся к церемонии федерации 1790 года.

На Марсовом поле был возведен алтарь, и там служил мессу наименее достойный уважения из французских прелатов. Аббат де Перигор, будущий князь Талейран, был назначен епископом Отёнским, когда господин де Марбеф занял кафедру в Лионе. Хотя он был официальным представителем клира, что обеспечивало епископское звание после пяти лет исполнения этих обязанностей, король, по справедливости недовольный его поведением на церковном посту, отказался поставить его в епископы. Своим отказом этот государь проявил твердость, весьма далекую от его обычного характера, но продиктованную в данном случае его религиозной совестью. Однако, когда отец аббата граф де Талейран, просьбам которого король до тех пор не внимал, оказался на смертном одре и попросил об этой милости как о последней, король не мог уже дольше сопротивляться. Он назначил аббата де Перигора на епископскую кафедру в Отёне.

Именно он и служил мессу на церемонии федерации 1790 года. Его брат Аршамбо прислуживал ему, и, хотя он с жаром это отрицал, когда присоединился к принцам в Кобленце, я его видела своими глазами у подножия алтаря, в расшитом сюртуке и со шпагой на боку.

Невозможно представить себе это собрание. Войска, выстроенные в строгом порядке посреди арены; множество различных мундиров вперемешку с сияющими новизной мундирами национальной гвардии; плотно стоящая на окружающем цирк валу толпа, которая во время довольно сильного дождя развернула тысячи зонтиков всех цветов, какие можно вообразить; все это представляло собой самое удивительное зрелище, и я наслаждалась этим зрелищем из окон военной школы.

Перед балконом в середине здания была выстроена красивая, богато украшенная трибуна. Она выступала до самой выемки, устроенной в цирке, и приближала королевскую семью и к алтарю, и к зрителям. Несчастное королевское семейство включало в себя в тот день короля, королеву, двоих их детей, Мадам Елизавету, Месье и Мадам. Я тогда всего два месяца как родила и была еще очень слаба, поэтому я не стала спускаться на трибуну. Но я находилась на пути королевы, и, поскольку я уже давно привыкла различать выражение ее лица, я видела, что она совершает над собой большое насилие, чтобы скрыть свое дурное настроение; все же это не удавалось ей в достаточной мере для соблюдения ее интересов и интересов короля.

III

К концу июля 1790 года я уже достаточно оправилась от родов. Тетушка пожелала вернуться в Лозанну, и мой муж, зная о моем желании повидать Швейцарию, позволил мне поехать туда на полтора месяца. Госпожа де Баланс, поведение которой было тогда еще примерным, находилась в Сешероне, недалеко от Женевы, вместе с госпожой де Монтессон, которая проводила там лето. Ей нужно было сделать прививку своей старшей дочери Фелиси, будущей госпоже де Сель, которой тогда было три года; другая ее дочь, родившаяся через несколько дней после 5 октября, была еще слишком мала, чтобы подвергаться этой операции. Было договорено, что она поселится в небольшом домике отдельно от своей тетки и что я к ней приеду и проведу с ней какое-то время. Я согласилась на эту небольшую поездку, оставив моего сына с его доброй кормилицей и с Маргаритой в здании военного министерства, и не подозревала тогда, что буду терзаться тревогой, едва уехав из Парижа. Моя горничная, которая тогда была на сносях, со мной не поехала. У меня был лишь один слуга и маленькая карета вроде почтовой, с оглоблями, поскольку колясок тогда еще не знали.

Тетушка взяла с собой молодую кузину, только что вышедшую из монастыря, Полину де Пюлли. Ее мать, кузина моих тетушки и свекрови, была очень дурного поведения, и тетушка совершила весьма полезное дело, взяв на себя попечение об этой пятнадцатилетней девице, отличавшейся умом и изрядной образованностью. Она хорошо знала латынь и, как сама она говорила в простоте сердца, читала Тацита в то время, как ее причесывали{99}. До этих пор ее жизнь проходила между монастырем в Орлеане и старым дядюшкой-священником, который жил в том же городе. Таким образом, она ничего не знала о современной жизни. Она полагала, что увидит в Лозанне римскую колонию, о которой говорится у Цезаря{100}, и радовалась, что посетит Альпы, в надежде еще увидеть там следы