Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Тогда-то ему и дали место полномочного посла в Голландии. Дело было в последние дни декабря 1790 года. Но было решено, что он заступит на свой пост лишь после того, как король примет Конституцию, последние поправки в которую Национальное собрание должно было внести до конца зимы.

Покинув здание военного министерства, мы поселились в доме у нашей тетушки госпожи д’Энен на улице Варенн, рядом с улицей Бак. Она распорядилась перевезти туда всю свою мебель из дома на улице Верней, который она сдала в аренду. Дом у нее был очень удобный. Мы поселились там вместе с моей золовкой госпожой де Ламет, ее двумя детьми и моим свекром. Мой муж сохранил верховых лошадей и одну лошадь для своего кабриолета, а мой свекор не пожелал больше держать экипаж и оставил только двух упряжных лошадей для кареты, чтобы возить мою золовку и меня. Моя золовка де Ламет почти никогда не выезжала по вечерам. Но каждое утро она ездила на заседания Национального собрания, где садилась на трибуне, устроенной конюшим короля господином де… — я забыла его имя — в зале, одна из стен которой примыкала к его комнатам в манеже Тюильри. Известно, что именно в этом помещении устроили залу заседаний, когда Национальное собрание было переведено в Париж.

Я тоже присутствовала иногда на заседаниях Национального собрания, но не регулярно, как моя золовка. Утренние часы я употребляла с большей пользой. У меня был учитель рисования, учитель танцев, учитель итальянского языка, а если погода позволяла, то я ездила верхом с 3 часов до темноты. Когда мой кузен Шелдон мог сопровождать меня, я ездила в Булонский лес; чаще всего я по полю Гренель доезжала до Ме-донского леса, и в эти дни я брала чистокровного коня, чрезвычайно резвого, аллюры которого мне очень нравились. Но в Булонском лесу с ним мне было одно мучение, потому что он не выносил, чтобы какая-нибудь лошадь шла впереди него, и был всегда готов броситься вскачь.

Однажды весной 1791 года я возвращалась с долгой прогулки в одиночестве, в сопровождении только моего английского конюха. Около половины пятого, собираясь въехать на улицу Варенн, чтобы попасть домой, я обнаружила, что она перекрыта постом национальной гвардии. Тщетно я им говорила, что живу на этой улице, и требовала объяснений, по каким причинам приняты такие меры, угрожающие оставить меня без обеда; мне отвечали только, что был шум в доме семейства де Кастри и что проезд запрещен. Я направилась тогда по улице Гренель, в надежде, что тамошний пост, который я увидела издалека, будет сговорчивее, но и там гвардейцы оказались столь же непреклонны. Пост на улице Сен-Доминик обошелся со мной не лучше. Наконец на улице Университета я нашла проезд открытым и смогла проехать по улице Бургонь, заявив часовому, поставленному на углу улицы Варенн, что еду от господина де Лафайета.

Добравшись до дома семейства де Кастри, я узнала, что бунтовщики, подговоренные Шарлем и Александром де Ламетами и ведомые их секретарем, негодным итальянцем по имени Кавальканти, напали на особняк де Кастри после дуэли, имевшей место в то утро между правым депутатом господином де Кастри и Шарлем де Ламетом{102}. Последний был легко ранен в руку. Двое Ламетов, желая произвести впечатление, что они народные кумиры, организовали это выступление за тысячу франков и несколько бочек дешевого вина. Бунтовщики проникли в комнаты герцога де Кастри, который тогда жил в доме один. Его отец-маршал, бывший военно-морской министр, одним из первых покинул Францию. Он поселился в Лозанне, и я его там видела прошлым летом. Его жена герцогиня де Кастри также находилась в Швейцарии вместе со своим отцом герцогом де Гином и увезла с собой своего сына, тогда еще совсем ребенка. К счастью, бедного герцога дома не было. Всю мебель из его комнат побросали в окно. Стекла были перебиты, рамы выломаны и выброшены во двор. Остались одни стены.

Этого разорения можно было бы избежать, если бы не леность господина де Лафайета; мне хотелось бы верить, что его бездействие не имело никакой другой причины. Один знакомый мне англичанин, тогда капитан, а впоследствии генерал Харди, повстречал воинство Ламетов на улице Севр. Осведомившись из чистого любопытства о цели их экспедиции, он счел за лучшее побежать к господину де Лафайету, который жил на площади Пале-Бурбон, там же, где был устроен штаб национальной гвардии. Прибежав туда и поднявшись к главнокомандующему, он был ужасно возмущен тем, с каким хладнокровием тот принял известие об опасности, угрожавшей дому господина де Кастри. Он с таким промедлением отдавал необходимые для подавления возмущения приказания, что национальная гвардия прибыла на место, лишь когда все уже закончилось, и выставление караулов у всех выходов, когда противник уже отступил, было воспринято как насмешка. Моя золовка видела из своего окна, как Кавальканти подстрекал народ, и вынесла из этого убеждение, что устроителями беспорядков были братья ее мужа. Она прекратила, как и мы, видеться с ними; мы с ними даже больше не здоровались при встрече.

Некоторое время спустя я шла по направлению к баням возле Королевского моста и услышала, как кто-то меня окликает. Я обернулась, и каково же было мое удивление, когда позади себя я увидела Александра де Ламета, который мне сказал так, словно бы виделся со мной накануне, и тем же фамильярным тоном, который он употреблял в разговоре со мной прежде: «Барнав только что дрался с Казалесом и тяжело его ранил». Я ему не ответила и продолжала путь. Известие было верным. К счастью, пуля попала в пуговицу на треуголке господина де Казалеса, и он получил лишь сильную контузию. Потом, много лет спустя, я спросила у господина де Ламета, почему, когда мы уже год как полностью прекратили отношения, он обратился ко мне, чтобы сообщить об этой дуэли. Он мне признался, что это было сделано из партийного духа и желания причинить мне боль.

Весной 1791 года мой муж готовился к отъезду в Голландию. Мы упаковали вещи, и наши сундуки были отправлены в Роттердам морем. Своих верховых лошадей мы продали, и я выехала вместе с сыном и его кормилицей в Энанкур, где уже находилась моя золовка. Господин де Ла Тур дю Пен приехал туда на некоторое время, а потом вернулся в Париж заканчивать свои дела. Но господин де Монморен