Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

II

Моя золовка госпожа де Ламет, к которой я к тому времени питала самую нежную дружбу, должна была задержаться в Париже до октября месяца 1787 года из-за болезни своего младшего сына, который был при смерти. Поскольку полковники дивизии господина Эстергази имели приказ оставаться в своих полках и господин де Ла Тур дю Пен вследствие этого не мог вернуться, моя золовка предложила мне 1 октября поехать с ней в деревню. Ее брат смог бы приехать к нам туда, поскольку его полк стоял гарнизоном в Сент-Омере, всего в одном дне пути от Энанкура, расположенного между Амьеном и Аррасом. Трудность была в том, чтобы получить согласие на эту поездку у моей бабки, которая с момента отъезда моего мужа опять забрала всю власть надо мной. Я не находила смелости выступить с предложением, а моя золовка тем более. Мы тогда придумали сделать так, чтобы мой муж сам обратился к ней с этой просьбой. Я дожидалась момента, когда моя бабка получит письмо, полагая, что она не посмеет отказать, и была преисполнена решимости не задерживаться ни на мгновение после получения ее согласия, опасаясь сцен, которые последовали бы за этим.

В назначенный день письмо пришло, и моя бабка спросила меня вдруг, без всякого предисловия: «Когда вы едете?» На что я, дрожа, отвечала, что моя золовка меня уже ждет. Мы действительно уехали вместе; наши горничные ехали в моем экипаже, а госпожа де Ламет, ее двое детей и я — в ее.

Я сохранила самые приятные воспоминания об этом путешествии. Я была привычна к тому стеснению, в котором ужасный характер моей бабки держал всех обитателей Монфермея, и, когда я оказалась в обществе своего мужа и его милой сестры, мне показалось, что жизнь моя преобразилась. Они оба были чрезвычайно веселы и остроумны. Мы поехали в Лилль повидать маркиза де Ламета, который стоял там со своим полком Короны. Я никогда так не развлекалась, как во время этой поездки. Я посещала вместе с мужем все военные и гражданские учреждения. Я приобрела много новых идей, которые навсегда укоренились в моей памяти; с усвоенной еще в Лангедоке и сохранившейся навсегда привычкой расспрашивать людей об их специальности я раскладывала в уме по полочкам все подробности жизни военного города и много других знаний: о земледелии этого края, о прядении льна, о его употреблении и т. д. и т. п. Голова моя всегда казалась мне подобием той галереи в Риме, где хранят смальту двадцати тысяч оттенков для изготовления мозаичных картин, и, когда мне нужно какое-то воспоминание, я все еще, несмотря на мой изрядный возраст, благополучно нахожу тот ящичек, откуда его нужно достать.

По возвращении в Энанкур мы нашли тамошнего доброго кюре, девяноста лет от роду, жившего в замке. Свою первую мессу он отслужил перед госпожой де Ментенон{59} и отлично помнил, как все было устроено в Сен-Сире. Я сама в детстве побывала в этом достойном восхищения учреждении с Мадам Елизаветой, которая любезно брала меня с собой на прогулку или на охоту, когда я приезжала с матерью в Версаль.

Когда было решено, что Франция покинет голландских патриотов на произвол их несчастной судьбы, командирам полков позволили вернуться в Париж, и мы с мужем пустились в обратный путь в Монфермей, а моя золовка должна была остаться в деревне до начала зимы. В то время было в элегантном обиходе, чтобы полковники путешествовали в форменном рединготе с двумя эполетами, а женщины — в элегантном костюме для верховой езды, однако же с юбкой менее длинной, чем та, в которой ездили на лошади. Весь этот наряд, включая шляпу, следовало доставить из Лондона, потому что страсть к английским модам в то время доходила до крайности{60}. Я, таким образом, имела вид как нельзя более английский, что стало причиной забавного недопонимания.

Моя горничная отправилась в Париж раньше в другом экипаже, а наш курьер сильно нас опережал. Мы с мужем ехали в красивой почтовой карете. Она сломалась напротив главной аллеи парка старой госпожи де Нантуйе, которая с несколькими другими дамами, молодыми и красивыми, ехала по дороге на прогулку в экипаже. Когда мы с мужем выходили из нашей сломавшейся кареты, вид молодого полковника с очень молодой англичанкой породил в уме почтенной дамы совершенно несправедливое подозрение на мой счет. Тем не менее она предложила доставить нас в Бурже, где, как мы ей сказали, нас ожидал экипаж, — туда было всего четверть лье пути. Хотя она не поверила ни слову из сказанного, она все же отправила своих молодых спутниц пешком в замок, чтобы отвезти нас в Бурже в своем экипаже; но всю дорогу она говорила только с господином де Ла Тур дю Пеном, подчеркнуто предполагая, что я не говорю по-французски. Когда мы добрались до почтовой станции и она увидела красивое ландо, запряженное шестерней, со слугами в ливреях моего дядюшки-архиепископа, она была так сконфужена, что мне чрезвычайно хотелось рассмеяться. Я как могла ее благодарила; но бедная дама не смогла помешать этой истории дойти, через ее сына, до Версаля, где тогда еще имели время думать о приятном и забавном.

III

Вскоре после того обнаружилось, что я беременна; из-за этого мы не смогли, как обещались, сопровождать моего дядюшку и бабку в Монпелье, а оттуда вернуться через Бордо и Буй, чтобы повидать там моего свекра. Было устроено так, чтобы на все время отсутствия моих родных мы поселились у нашей тетушки госпожи д’Энен. Поскольку она вывозила меня в свет, так было и приятнее, и удобнее. В то время было не принято, чтобы молодая женщина в первый год своего замужества появлялась в свете одна. Когда выезжали утром к своим молодым подругам или в лавки, брали с собой в экипаж горничную. Некоторые пожилые дамы доходили в своем ригоризме даже до порицания тех, кто отправлялся вдвоем с мужем погулять на Елисейские поля{61} или в Тюильри; они желали, чтобы в этом случае за дамой следовал ливрейный лакей. Мой муж находил этот обычай невыносимым, и мы никогда не подчинялись этому требованию этикета.

Устроившись в доме у тетушки, где мы чувствовали себя гораздо счастливее и спокойнее, чем у моей бабки, мы стали почти каждый вечер