Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

и в спальню пускали всех. Присутствующие выстраивались по правой и по левой стороне, так, чтобы двери оставались свободными, а в середине спальни никого не было. Часто, когда дам собиралось много, стояли в два или три ряда. Но пришедшие первыми ловко отступали к дверям карточной гостиной, через которую королева должна была пройти, направляясь к мессе. В эту гостиную часто бывали допущены несколько удостоенных такой привилегии мужчин из тех, кто уже раньше получал личную аудиенцию или представлял иностранцев.

Так получилось, что однажды королева, неожиданно обернувшись, чтобы сказать кому-то пару слов, заметила меня в уголке у дверей, когда я по английскому обычаю рукопожатия, shake hands, пожимала руку английскому послу герцогу Дорсету. Ее сильно рассмешил этот незнакомый ей английский знак доброжелательства, и, поскольку при дворе шутки не умирают, она с тех пор не переставала повторять герцогу, когда мы бывали там оба, что случалось довольно часто: «Вы уже успели shake hands с госпожой де Гуверне?»

Эта несчастная государыня сохраняла еще тогда кое-какую мелкую женскую ревность. Она обладала очень красивым цветом лица и хорошей кожей и слегка ревновала к тем молодым женщинам, которые в ярком полуденном свете демонстрировали семнадцатилетние лица, свежее ее собственного. Я была в их числе. Однажды, проходя в двери, герцогиня де Дюрас, которая очень меня опекала, сказала мне на ухо: «Не становитесь против окон». Я поняла ее рекомендацию и на будущее взяла себе это за правило. Впрочем, это не мешало королеве иногда адресовать мне замечания почти что колкие насчет моего вкуса к ярким цветам в одежде и к макам и скабиозам, которые я часто носила. Однако в целом она проявляла ко мне большую любезность и делала мне комплименты, из тех, что государи имеют привычку вдруг отпускать молодым особам через всю комнату, заставляя их краснеть до корней волос.

Продолжим наше описание воскресной утренней аудиенции. Она продолжалась до сорока минут первого. Тут открывались двери, и служитель провозглашал: «Король!» Королева, одетая всегда в придворное платье, выходила ему навстречу с видом любезным, доброжелательным и почтительным. Король кивал направо и налево, заговаривал с несколькими знакомыми ему дамами, но никогда с молодыми. У него было такое слабое зрение, что он в трех шагах от себя никого не узнавал. Это был толстый мужчина ростом пять футов и шесть или семь дюймов, с высоко поднятыми плечами и самой скверной осанкой; в повадке его не было ничего высокомерного или царственного, он выглядел, как крестьянин, идущий вперевалку за плугом. Шпага его всегда стесняла, шляпу он не знал, куда деть; наряды его были великолепны, но он, по правде говоря, совершенно ими не занимался, а брал не глядя то, что ему подавали. Сюртук его всегда был из ткани, модной в этом сезоне, богато расшит и украшен бриллиантовой звездой ордена Святого Духа. Он не носил орденскую ленту поверх сюртука, за исключением праздничных дней, торжеств и важных церемоний.

Без четверти час начиналось шевеление, и все шли к мессе. Первый камергер, исполнявший свою должность в этот год, дежурный капитан гвардии и множество других гвардейских офицеров и высокопоставленных придворных чинов шли впереди, причем капитан гвардейцев ближе всех к королю. Затем шли бок о бок король с королевой, достаточно медленно, чтобы по пути сказать пару слов многочисленным придворным, стоявшим вдоль всей галереи. Королева часто заговаривала с иностранками, которые прежде были ей представлены, с художниками или литераторами. Кивок или милостивая улыбка отпускались по счету и с разбором. Дальше шли дамы сообразно рангу. Молодые старались занять место на флангах, поскольку шли по четыре или пять в ряд, а те из них, которые считались «в моде» и к числу которых я имела честь принадлежать, старались идти достаточно близко к стоящим вдоль прохода, чтобы услышать те любезности, которые им по пути бывали втихомолку адресованы.

Большим искусством было суметь пройти по этим обширным апартаментам, не наступив на шлейф платья впереди идущей дамы. Надо было не поднимать ноги, а скользить ими по паркету, всегда начищенному до блеска, пока не пройдете через весь салон Геркулеса{51}. После этого шлейф откидывали на фижмах набок и, дождавшись своего лакея с большим мешком из красного бархата с золотой бахромой, торопились по правому или левому проходу занять место как можно ближе к балкону, где находились король, королева и принцессы, присоединившиеся к ним либо уже в церкви, либо еще в карточной гостиной. Там всегда бывала Мадам Елизавета, а иногда и Мадам{52}. Ваш лакей ставил мешок перед вами; все брали свои молитвенники, но ничего из них не читали, потому что, пока вы разместитесь, уложите шлейф платья и покопаетесь в этом огромном мешке, месса успеет дойти до чтения из Евангелия.

По завершении мессы королева делала глубокий реверанс перед королем, и все пускались в обратный путь в том же порядке, в каком и пришли. Только король и королева теперь останавливались подольше поговорить с кем-нибудь. Мы возвращались в спальню королевы, и те, кто были здесь свои, оставались в карточной гостиной в ожидании обеда. К обеду приступали после того, как король и королева поговорят четверть часа с дамами, приехавшими из Парижа. Мы, дерзкие молодые особы, называли этих последних волокушами, потому что у их парадных платьев были юбки длиннее наших, волочившиеся по полу и не открывавшие щиколотку.

Обед подавался в первой гостиной, где стояли небольшой прямоугольный столик с двумя приборами и два больших зеленых кресла, бок о бок вплотную друг к другу. Их спинки были такой высоты, чтобы полностью скрывать сидящих в них людей. Скатерть вокруг всего стола ниспадала до полу. Королева садилась слева от короля. Они сидели спиной к камину, а перед ними в десяти шагах полукругом помещались табуреты, на которые садились герцогини, принцессы и дамы, занимавшие высокие придворные должности и удостоенные привилегии табурета{53}. Позади них, лицом к королю и королеве, располагались прочие женщины. Король ел с аппетитом, но королева не снимала перчаток и не разворачивала салфетку, что было совсем напрасно. После того как король выпивал вина, все удалялись, сделав реверанс. Никакие обязанности не удерживали более дам, приехавших ко двору без дежурства.

Многие особы, которые, не будучи представлены, были тем не менее знакомы королю и королеве и к которым Их Величества были весьма приветливы, оставались до конца обеда. Так же обычно поступали и мужчины из свиты короля.

После этого начиналась настоящая гонка, чтобы засвидетельствовать почтение принцам и принцессам королевской