Законная добыча - Саша Кей

раз за разом, заполняя меня и раскручивая эту турбину, рассылающую электрические волны по всему телу. Каждый короткий, резкий удар его бёдер толкает меня в пропасть. Я больше не думаю о том, чтобы сдерживаться. Стоны льются из меня, так немного легче переносить накапливающийся накал.

Твёрдый стержень натирает внутренние стеночки, с каждым влажным погружением высекая новые искры. Это невыносимо. Это сладко. Это остро. Это на грани боли. И прямо сейчас я бы ни за что сама не смогла остановиться.

Навалившись на меня сильнее, чтобы я не упала, Сафаров рукой пробирается между нашими телами и, поддев капюшон клитора, надавливает, разбивая мой мир в ослепительно сверкающие осколки.

Я растворяюсь в этом освобождении, уже почти не чувствуя последних толчков Амира, спермы, брызнувшей мне подол футболки, когда Сафаров выходит из меня.

Вместе с его членом меня словно покидает внутренний стержень.

Ещё пара минут я начну ненавидеть себя.

Но Амир несёт меня в ванную. Пока он настраивает воду, я разглядываю это тело, только что присвоившее меня, и мечтаю ударить Сафарова по голове чем-нибудь тяжёлым.

«А была такая дерзкая…» — оглушительно звучит в голове.

Неожиданно Амир вырывает меня из плена стыда, ненависти и желания убить одной фразой.

Глава 28. Логика чудовища

— Сегодня ты увидишься с матерью.

Это последнее, что я ожидала услышать.

И даже не пойму, рада или нет, ведь это означает, что самый близкий мне человек тоже окажется в руках Сафарова.

— С чего вдруг такое снисхождение? — моя подозрительность растёт в геометрической прогрессии.

— А тебе за неё не страшно? — приподнимает брови Амир, вставая под струи воды. Он смывает с себя следы секса, и отвожу глаза от его органа, который навсегда изменил меня, и я уже никогда не стану прежней. — Проще всего достать тебя через неё.

— И кому это надо? Тебе, чтобы я и не думала ослушаться? — вспыхиваю я.

— Например, Павлу Андреевичу. Информацию о тебе для Мироненко заказывал именно он. Видишь, как всё интересно?

Сафаров подходит ко мне, собирает мои волосы и кое-как завязывает из них узел на макушке. Я понимаю, что распутать это будет непросто, но сейчас меня волнуют другие вещи.

— Ты же сказал, что он у тебя в руках. Или он не спешит колоться?

— Павел Андреевич говорит бодро. Даже слишком. Валит всё на Мустафу. Но теперь мы точно знаем, что твоего отца подставили, и не просто воспользовались удобным случаем, а грамотно все спланировали. Даже тот собеседник в баре, который смылся, когда Платонов начал буянить, был подстрекателем. Его задачей было спровоцировать твоего отца на определённые высказывания, которые должны были услышать завсегдатаи заведения.

Несмотря на то что сама я на отца злилась и в мыслях частенько выговаривала ему, используя самые обидные слова, слышать в тоне Сафарова презрение к нему было неприятно. С моей точки зрения, слабость — это недостойное мужчины качество, но мой отец хотя бы не был бандитом.

И всё же я проглотила колкую фразу, готовую сорваться с языка, чтобы разговор не ушёл в другую сторону.

— И где этот подстрекатель? Чей он человек?

Амир снимает душевую лейку с крепления и направляет воду на моё ноющее тело.

— Входил в группировку Мустафы. Через пару дней после убийства Бекхана нашёл вечный приют на одном из кладбищ города. Видимо, чтобы не мог ничего разболтать. Впрочем, у меня есть сомнения, что товарищ выполнял приказ главы клана. Не верю я нашему Павлу ни на йоту. Мустафа убирал бы с дороги Джафара. Внешне они поддерживали приятельские отношения, но оба готовы были всадить нож друг другу в спину, подвернись случай. Однако тогда перемирие соблюдалось неукоснительно. Только-только стало относительно тихо в городе. Иногда постреливали, но это залётные. Даже в новостях не показывали.

— Откуда ты знаешь? — угрюмо спрашиваю я. — Ты же говоришь, тебя тогда в городе не было.

— Мать следила за ситуацией издалека. После одного случая она за меня переживает, хотя с тех пор взять меня стало намного сложнее.

— Взять тебя?

— Мать сбежала от Джафара, когда мне было восемь, — вроде бы спокойно говорит Амир, но я слышу в его голосе натянувшуюся струну. А ещё в который раз обращаю внимание, что отцом он Сафарова-старшего называет крайне редко. — Скрывалась, Джафар не давал развода, угрожал, что отберёт меня. Не потому, что мама ему была так уж нужна, просто сам факт, что какая-то баба пошла поперёк, бесил его невыносимо. С его точки зрения, это подрывало его авторитет. Так что в один непрекрасный день, его люди меня выкрали. Мне тогда было двенадцать, и мама очень не хотела, чтобы я пошёл по стопам отца, так что бойца из меня не растила, — невесело усмехнулся он.

Двенадцать? Это намного раньше убийства Бекхана. Значит, Амир смог как-то вырваться?

— Джафар тебя отпустил?

— Ему пришлось. Это здесь он был, если не самым главным, то одним из королей. Мама нашла себе покровителя, с которым Джафар не смог потягаться. Но старший брат оставил мне кое-что на память.

Сафаров как раз поворачивается ко мне татуированным боком, и я впервые вижу под чёрным пигментом шрамы. Видимо, их шлифовали, раз я на ощупь до сих пор не почувствовала, но достаточно глубокие, чтобы рубцы не могли убрать полностью.

Даже думать не хочу, как это выглядело до татуировки. Мне и той тонкой паутины белых линий, что видна сразу, хватает, чтобы замутило.

Но инстинктивное сочувствие растворяется во мне мгновенно.

— И что? Мне тебя пожалеть? — вырывается у меня усталый вопрос. — Чем ты лучше Джафара и Бекхана?

— Жалеть меня? Ты считаешь, я тот, кто ищет жалости?

Молчу.

Я ничего не понимаю в этом человеке.

Особенно его отношения к отцу и брату.

— Спроси, — огорошивает меня он. — Я же вижу, ты хочешь.

В самом деле, мы же теперь так близки, что ж не спросить-то?

— Ты всячески подчёркиваешь, что ты не такой, как твой отец. Ты только что признал, что они причинили тебе много зла. Так почему сам поступаешь так же, как они? Почему ты ненавидишь их убийцу? Я помню твой взгляд, когда тебе сказали, что я дочь Платонова. Ты готов был свернуть мне шею. Где логика?

— Ты по-прежнему во власти эмоций, Анна. Тебе нужна холодная голова, и тогда причины моих поступков станут ясны. Может, тогда ты, наконец, сообразишь, что я твоя единственная защита. В этой игре ты никого не интересуешь сама по себе, даже Мироненко, тобой пожертвуют. Сначала ты должна была стать камнем преткновения, теперь