Любовь от гроба - Ксения Алексеенко

— Я не знаю. Сначала это был приказ, потом я освободился от приказа, и оказался в темноте. С тех пор я двигался — к свету.

— И как ты под землей понимал, где свет?

— Чем ближе лава, тем теплее. — Син слегка жмурится, ее пальцы перебирают черные пряди: они тяжелые, гладкие на ощупь. — Иногда я думал: может, ну его, к лаве? А потом копал прочь. Потому что верил, что где-то там солнце.

— И все? Неужели ты работаешь на энергии солнца? Почему ж ты тогда не зеленый?

Она смеется, глядя в его неожиданно задумчивое лицо. Он принял вопрос всерьез, того и гляди, начнет объяснять.

— Нет, — говорит Син, — пока не знаю, как ответить. Пас.

— Разберешься, — кивает Джавин и убирает руку.

Чинно складывает руки на коленях. Вот они: живая правая, фарфоровая левая. Ничего не замышляют. Даже не дрожат.

Она сидит на кровати, подобрав ноги в разных носках. Не думала сегодня, когда выбирала, что придется кому-то показывать. Он сидит на самом краешке, какой-то весь закаменевший, неловкий. Там, где она нарушает границы, он перекинуть мостик не решается.

И правда: как подростки.

За руки подержались — уже достижение.

И снова частит сердце, снова вспыхивает тревога: а он вообще чувствует ее касания или просто каменный и все? Его кожа — как нагретый солнцем камень, твердая, слегка шершавая, может, он просто дозволяет ей заниматься глупостями, может, ему это все вовсе не надо, может, это все какое-то чудовищное культурное недопонимание, и он предложил ей сегодня вовсе не то, что она подумала, что он предложил?

Дура! Какой идиоткой надо быть, чтобы влюбиться в лича? Очевидно, это не может сработать. Это вообще ерунда какая-то. Она заигралась во влюбленность, а он слишком ее поддерживает в этой игре: вежливый, каменный мертвец с удивительно внимательными синими глазами.

— Скажи, — говорит он этим своим вежливым очень голосом, — насколько это противно?

— Что? — Джавин вовсе не понимает.

Что тут может быть противно?

— Я. Моя кожа. Татуировка эта идиотская. Вообще… Все.

Он опустил взгляд на свои руки. Жесткие, мозолистые подушечки на пальцах, под корень обкромсанные ногти, земля в мелких трещинках, которую невозможно вымыть, оранжевые пятна — ожоги от чистого Веллениума: руки шахтера, которому пришлось еще докопаться до лопаты.

— Ты сейчас серьезно спрашиваешь, нравится ли мне твой цвет лица?

— Это не самая живая плоть…

— Ну и слава богам, не хватало еще, чтоб она от меня отползала! — выпаливает Джавин, скрещивает руки на груди, она сердита, немного смущена и проклятое сердце так и стучит где-то в ушах, — Ты издеваешься надо мной или что?

— Я не знаю, как ответить… — начинает Син.

— Пас.

— Что?

— Там дальше — пас, пас, пас. — вспыхивает Джавин. — Я уже знаю. Пас-пас-пас. Подумаешь. Вернешься. Опять о чем-то думать начнешь. Снова пас. Снова время на раздумья. Вернешься… рано или поздно — уже к моей могиле! Я пожилая женщина, я не могу ждать вечность! Или в этом и план? Ты вернешься к моей могиле, меня поднимешь, и вот тогда…

Мягкое касание губ к губам: не поцелуй, намек на поцелуй, попытка отступления — приходится ухватить за затылок фарфоровой рукой, она сильнее, правая же рука — вот эта сама, ей боги, сама! Расстегивает две пуговицы и нырняет под рубашку, к груди: не разденет, так хоть пощупает вылитые когда-то давно кем-то гениальным мышцы.

Первого поцелуя всегда мало, Джавин слишком живая, чтобы целоваться нежно. Где губы, там и язык, и кажется, что его губы становятся мягче под ее. Джавин победно отмечает путешествие Синовой руки по своему бедру, выше, выше — а потом кончиками пальцев правой вдруг ощущает толчок.

Еще толчок.

И отстраняется.

Она дышит тяжело.

А Син… просто дышит. И Джавин не убирает правую руку: толчок, еще толчок, слабее — и замерло, замерло, чем бы оно ни было, но эта штука слева, она замерла.

— Син, — говорит Джавин, непроизвольно облизывая губы, — у тебя что, сердце бьется?

Он смущенно отворачивается.

— Это не сердце. Я не знаю, что это. Я проверял — там, в грудной клетке, ничего нет, только полка для филактерии и всякого хлама. Пусто. Но я был создан… — Син прикрывает глаза рукой, — Неважно. В общем, что-то имитирует удары. Когда надо. Такое… нравится женщинам.

— Ты уверен, что женщинам нравится, когда ты говоришь им, что имитируешь удары сердца?

— Пас. — отвечает Син.

Джавин смеется.

— Лично я приму это за комплимент. И за настоящее. — она легко вскакивает на ноги, — спасибо за вечер, была рада познакомиться с твоей кошкой, зови еще.

— И ты сюда вернешься?

— Ну, если ты как-то законопатишь щели, а то, знаешь ли, даже тебя раздевать холодно, не то что самой… — Джавин легкомысленно машет рукой, остужая пылающие щеки, — Ну неважно. Ты прав. И зачем бы мне сюда возвращаться? Разве что ради твоей кошки?

— Ради кошки.

— И котяток. Нельзя этим котяткам отказать, правда?

— Котята славные.

— Ну вот и порешили.

Кофе дает прилив энергии. Кофе не позволяет заснуть. Кофе заставляет действовать импульсивно и концентрироваться — не всегда на том, на чем стоило бы концентрироваться. Кофе горчит на языке и скручивает желудок.

Зачем же люди воспитали в себе любовь к горячему кофе?

Быть может потому, что иногда глоток кофе слишком похож на глоток любви.

20.10 Джавин и Синосу 10: поцелуй меня, идиот. Я офицер стражи

— Тц! — сказала Джавин, — А почему в черном? Попросишь, чтобы я тебя закопала? Я как-то даже и не одета на выход-то...

Когда Син заходил в ее прихожую, в ней сразу становилось тесно. Невозможно было повернуться, чтоб не наткнуться на руку, ногу, колено, широкую грудь, обтянутую черной рубашкой. Каждое касание прошибало ее, как током — хотелось задержаться, но странно же утыкаться в человека в крохотной прихожей, вот прямо носом, и пытаться различить, на что именно человек сменил аромат?

Но пахло приятно, Джавин даже узнала пару нот из тех, в которые уткнулась носом в прошлый раз; жаль, она не запомнила подписей на флаконах.

Син вежливо покашлял, и она всё-таки дала ему высвободить руку