Рысюхин, правильный ящик - 20 бутылок! - Котус

Наконец, бандитов привели, а ждать опаздывающих свидетелей я не собирался.

— Я, владетельный граф Рысюхин, Юрий Викентьевич, правом суверенного властителя и во исполнение обязанностей по защите своих подданных и иных лиц, находящихся в моих владениях под моей рукою…

Да, именно моих подданных. Я уточнял эту правовую коллизию. Те жители Империи, что приходили на Изнанку временно, сборщики ягод, например, имели тот же статус, что и выехавшие на воды за границу. А вот те, что жили здесь постоянно или большую часть времени, не отказываясь от подданства Империи, получали и второе, временное — моё.

— Изучив материалы дела по существу, принимая во внимание особый цинизм и жестокость пресечённого злодеяния, полное отсутствие признаков раскаяния у злоумышленников и неоднократные угрозы мести в адрес мой лично, моих родных и моих подданных. Властью моей, как признанного богами и иными правителями суверенного властителя, за покушение на убийство не менее полутора сотен человек, включая заведомо несовершеннолетних, совершённое из корыстных побуждений, приговариваю признанных мною виновными, — тут я зачитал имена и фамилии из найденных при бандитах документов, — к смертной казни. Приговор будет приведён в исполнение немедленно.

Нет, мне не «сорвало крышу от вседозволенности», как пытался возмущаться дед. Это именно то, что я просто обязан был сказать и сделать. Если постоянно сдавать покушавшихся на моих подданных и угрожавших мне лично, а я слышал, что там кричали в спину, и всё это в моих, повторюсь, суверенных владениях, имперской полиции, то вместе с тем буду сдавать и суверенитет. И не надо обзывать его «опереточным» или ещё как. Здесь, на Изнанке, по всем принятым законам и обычаям, именно я — верховная власть и верховный суд. Государь Император правит на Лице мира, а здесь его власть над его подданными осуществляется тоже через меня, на правах личной унии. И я сам устанавливаю правила дознания и судопроизводства. Что до соответствия степени вины и наказания — то всё сказано в приговоре. Циничное покушение на полторы сотни душ и полное отсутствие хоть какого-то намёка на раскаяние, кроме как за то, что попались, не дают никаких оснований заподозрить эту троицу в возможности исправления. К тому же, нет у меня здесь своей каторги, и заводить её я не собираюсь. Потому за малую вину будут «общественные работы», за чрезмерную — казнь, за средние вины осуждённых, буде такие появятся, буду передавать Империи. Но не для разбирательства и вынесения приговора, а именно что высылать осуждённых.

От купола отошли по старице метров на триста, к довольно высокому обрыву, почти не заросшему почему-то кустами. Осуждённые, похоже, пока не воспринимали всё всерьёз, потому шли, подгоняемые гвардейцами, почти безропотно. Даже пытались сперва что-то там высказать, но такие попытки пресекались ударом приклада под дых, и потому быстро сошли на нет. По моему знаку всех троих выстроили перед обрывом. Да, можно было поручить казнь гвардейцам, но я не хотел делить ответственность с кем-то ещё и заставлять солдат становиться палачами. Для меня же это тяжкая и неприятная., но обязанность. И требование уметь, быть способным сделать то, что требую от других. Так что я повернулся к осуждённым, которые, не видя расстрельной команды, снова что-то себе вообразили, и главарь даже рот раскрыл, чтобы что-то сказать. Но — не успел.

Уже не нужный, но привычный взмах руки — и «Призрачные клинки» веером рванулись к обрыву, пролетая сквозь тела. Надо же, четырнадцать. Ещё недавно было девять. С другой стороны, тогда, в поезде, я старался направить весь конус в пределы входной двери… Десять лезвий, как и положено, были копиями моего личного оружия, полуторного меча, а ещё четыре — не до конца сформированными лезвиями в форме, похожей на полумесяц. И в итоге получилось кроваво, но — зрелищно и с гарантией упокоения. Главарю лезвие, шедшее примерно на уровне груди «среднего во всём» просто смахнуло голову, что упала перед ним на песок с полуоткрытым ртом и сохранившимся глумливым выражением. Взломщику, помимо прочего, отсекло руку, ещё какие-то куски упали на землю, я не присматривался.

Не желая ни возиться с похоронами, ни бросать тела зверью, хотя, но и могилу разроет с лёгкостью, ударил уже сплошным широким лезвием по обрыву, подрезая его у подошвы, и одновременно дёрнул склон на себя, накрывая тела обвалом. И только потом понял, что я сделал.

Нет, речь не об убийстве — это была казнь, полностью, на мой взгляд, заслуженная. Речь о том, что земля обрыва мне отозвалась, меня послушалась! И не песчинкой, или камешком, а сразу минимум три-четыре кубометра! Осталось только уточнить, пробудил ли я у себя первичную Твердь или же вторичный Камень. И почему именно сейчас⁈

Хотя последнее как раз понятно. До этого я, как последний идиот, именно пытался воззвать к смежным стихиям. А между попыткой приказать и приказом огромная, непреодолимая пропасть! В каждой попытке я словно спрашивал стихию, подчинится ли она мне, допуская и заранее признавая возможность неудачи. Словно забыл, что в магии неуверенность и сомнения в принципе недопустимы! Точнее, я это знал, помнил и, вроде как, понимал, но соотнести с тем, что делаю — не мог. Сейчас же я обратился к земле, вообще не задумываясь о том, могу ли, имею ли право и хватит ли сил. Просто — потянул на себя в полной и твёрдой уверенности, что всё обязательно будет именно так, как я хочу и повелеваю. И — сработало.

Так, новый прорыв в магии это хорошо и приятно, но о приятном потом. Я повернулся к главному черепаховоду, он же черепаховед:

— Распишите всё в подробностях: как обнаружили, кто заметил, как задержали, откуда узнали о намерениях, то есть — вообще всё. Я добавлю свои бумаги и отдам в Корпус.

— Отчётность это…

— Нет! — резко перебил я. — Не отчётность! Здесь, на Изнанке, если кто не понимает, моё государство, и за свои действия здесь я ни перед кем не отчитываюсь. Документы передам для установления личностей и информирования о судьбе. Может, они на Лице в розыске, так чтобы зря не искали. Опять же, может, кого оповестить захотят. Ну, и себе копию оставить, для архива.

— Понятно.

Помолчали немного, после чего староста с некоторой даже робостью заметил:

— А жёстко вы с ними. Неужели… — он замялся.

— Хочешь спросить, нужно ли было убивать, неужели мягче нельзя было?

— Нет, что вы! По законам Империи за массовое