Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

коренастый и обладал значительной физической силой. Лицом очень походил на деда, но никаких поэтических дарований от него не унаследовал. Чертой, унаследованной им от деда, была его удивительная любовь к ходьбе пешком. <…> Маленького, курчавого, коренастого Григория Пушкина за его замечательную силу прозвали в Лицее «пудо-футом» (старое название единицы измерения механической работы. – Л.Ч.). Все любили его весёлую шутливость, добрый нрав и прекрасную душу».

Таким замечательным товарищем остался в памяти друзей юности Григорий Пушкин! Имена же однокашников-лицеистов, выгравированных на мраморном основании подаренных ими часов, он помнил всегда…

Массивные, бронзовые с золочением, каминные часы под стеклянным куполом высились в «красном углу» гостиной на расписанной под малахит тумбе. А венчала всю ту необычную композицию чёрная статуэтка сидящего на скамье Пушкина-лицеиста.

Для Григория Александровича статуэтка была памятна особо, – ведь она являла собой одну из моделей памятника Пушкину в Царском Селе. И поднесена была внуку поэта самим ваятелем, творцом романтического памятника – Робертом Бахом. Подарена в день открытия монумента, где Григорий Пушкин вместе с отцом был в числе самых почётных гостей.

Памятник юному Пушкину в Царском Селе, творение скульптора Баха

История такова. Близилась важная дата – столетие со дня рождения поэта. Давняя мечта почитателей Пушкина – воздвигнуть поэту достойный памятник в Царском Селе – близилась к осуществлению.

«Его Императорскому Величеству Государю Императору благоугодно было из представленных эскизов памятника А.С. Пушкину, предложенных к постановке в Царском Селе, утвердить исполненный скульптором Р.Р. Бахом, – докладывал генерал-майор Ионов, – с тем, чтобы пьедестал у памятника был упрощён. Памятник Его Императорское Величество повелел поставить в Лицейском Садике, со стороны Дворцовой улицы».

Итак, решено было увековечить память Пушкина в Царском Селе. Изо всех конкурсных проектов взор императора Николая II остановился на модели Роберта Баха, – академика, преподавателя школы Императорского общества поощрения художеств.

И вскоре в Лицейском садике, на круглой площадке, к коей лучами сходились дорожки, был заложен будущий монумент, точнее, медная плита с надписью: «В лето 1899 мая 26‐го дня, в благополучное царствование Государя Императора Николая II», и отслужен молебен в Екатерининском соборе Царского Села.

Великий князь Павел Александрович, участник той церемонии, положил под памятную плиту золотую монетку, – на счастье! А Иннокентий Анненский произнёс свои незабываемые слова: «Под резцом художника образ поэта уже воплотился, и скоро, молодой и задумчивый от наплыва ещё неясных мыслей, Пушкин снова будет глядеть на свои любимые сады, а мы, любуясь им, с нежной гордостью повторять: Он между нами жил».

…Там стала лебедем Фелица

И бронзой Пушкин молодой.

Только после высочайшего одобрения проекта приступили к отливке фигуры поэта. И вскоре «Бронзовый мечтатель», так окрестили памятник юному Пушкину, судьбу коего решил сам Государь, «явился» в Царском Селе.

Вот как живописал о том событии «Исторический вестник»: «Вокруг постамента разбит был газон из живых цветов. К памятнику устроен крытый вход, украшенный флагами и щитами, от входа по обе стороны из тяжёлой материи и бархата сделаны шесть лож… За памятником находился хор из гимназистов и воспитанников городских училищ, а дальше расположился оркестр. К двум часам – времени, назначенному для молебствия и освящения памятника, прибыли и разместились в ложе Великая княгиня Елисавета Маврикиевна с августейшими детьми князьями Иоанном и Гавриилом Константиновичами и Её Высочеством княжной Татьяной Константиновной, сын покойного поэта генерал Александр Александрович Пушкин…»

Тот день – 15 октября 1900 года – долго ещё помнился внуку поэта, свидетелю поистине незабываемого торжества.

Но вернёмся в год 1916‐й. Вряд ли обесцененные войной деньги, вырученные Григорием Пушкиным за славный дедовский портрет, обратились надёжным капиталом для семьи, – жить в Москве с пятерыми ребятишками становилось всё тяжелей. И сердобольные тётушки Гончаровы, племянницы красавицы Натали, пригласили всё семейство Пушкиных – Катыбаевых на жительство в родовую усадьбу, – в село Лопасню Московской губернии Серпуховского уезда.

«Рукописи не горят»

Вот здесь-то, летом семнадцатого, приключилась одна история, которой суждено было войти первой строкой в летопись пушкинистики XX столетия! Как ни парадоксально, но свою лепту в открытие века внесли обыкновенные… канарейки. Тётушки Гончаровы, хозяйки усадьбы, слыли большими любительницами канареечного пения, в гостиной, недалеко от камина висела большая клетка с голосистыми птахами. Как-то тётушки давали урок французского старшим мальчикам-братьям Катыбаевым. Десятилетний Николай, первым, приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и обоями так, чтобы птицы их не щипали. Странные листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему всё – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда и по всему, вероятно, «История Петра»!

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, – позже составившие целый том в собрании сочинений Пушкина.

Воистину, рукописи не горят, – утверждал провидец Михаил Булгаков. И как здесь не вспомнить мистическую сцену из «Мастера и Маргариты», столь схожую с настоящей:

«– Дайте-ка посмотреть, – Воланд протянул руку ладонью кверху.

– Я, к сожалению, не могу этого сделать, – ответил мастер, – потому что я сжёг его в печке.

– Простите, не поверю, – ответил Воланд, – этого быть не может. Рукописи не горят. – Он повернулся к Бегемоту и сказал: – Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.

Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду.

Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слёз:

– Вот она, рукопись! Вот она! – Она кинулась к Воланду и восхищённо добавила: – Всесилен! Всесилен!»

Будто и впрямь есть у гениальных рукописей незримый оберег, избавляющий их не только от сожжения, но и других напастей, порою самым невероятнейшим образом.

Но сколько ещё вскрывается явленных в жизни и романе фантастических или, по Пушкину, «странных сближений»! К слову, и само имя поэта упомянуто в «Мастере и Маргарите» не единожды, то в возвышенном ключе, а то – в ироническом!

Вспомнить хотя бы сцену в «театре», где «зрителей» силою искусства понуждают быстрее расстаться с валютой: «Итак, кто сдаёт? Нет желающих? В таком случае следующим номером нашей программы – известный драматический талант, артист Куролесов Савва Потапович, специально приглашённый, исполнит отрывок