Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

Обещанный Куролесов не замедлил появиться на сцене и оказался рослым и мясистым бритым мужчиной во фраке и белом галстухе.

Без всяких предисловий он скроил мрачное лицо, сдвинул брови и заговорил ненатуральным голосом, косясь на золотой колокольчик:

– Как молодой повеса ждёт свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой…

И Куролесов рассказал о себе много нехорошего. Никанор Иванович слышал, как Куролесов признавался в том, что какая-то несчастная вдова, воя, стояла перед ним на коленях под дождём, но не тронула чёрствого сердца артиста. Никанор Иванович до своего сна совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» Или «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?», «Нефть, стало быть, Пушкин покупать будет?».

Или завистливые раздумья бездарного Рюхина, автора «звучных стихов к первому числу», пред памятником Пушкину на Тверском бульваре: «Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту. «Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, – какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, всё шло ему на пользу, всё обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах. «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец Дантес и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

В ранней же версии романа остались и эти булгаковские строчки: «Рюхин сел и больным голосом спросил малый графинчик… Он пил водку, и чем больше пил, тем становился трезвей и тем больше тёмной злобы на Пушкина и на судьбу рождалось в душе…»

Да, бесспорно, Михаил Афанасьевич боготворил русского гения, остро высмеивая всех его злопыхателей, скрытых и явных. Но знал ли он, когда писал бессмертный свой роман, что в Москве, поблизости от него, живёт внук великого Пушкина?! Быть может… Но вот о чём, по Божьей милости, не дано было ведать ни писателю Булгакову, ни царскому полковнику Пушкину, «чуждых по судьбам»: последним годом в их столь несхожих земных путях станет один – предвоенный сороковой…

Рукопись «История Петра» очутилась в подмосковной Лопасне волею жизненных обстоятельств. Как и все пушкинские автографы, письма и документы, она перешла по наследству к старшему сыну поэта – генералу Пушкину. Когда Александр Александрович перевозил весь фамильный архив в своё имение в Бронницком уезде, то часть его оставил на хранение у Гончаровых, в Лопасне. Позже все сундуки с бумагами генерал забрал, а один каким-то чудом затерялся…

Почти забыто: задолго до появления академического «собрата» в Петербурге лопасненский особняк стал настоящим Пушкинским Домом. А значит – и первым в России! Ведь в нём хранились рукописи и библиотека поэта.

И другая история обретения бесценной пушкинской рукописи связана с Лопасней. Единственный сбережённый дневник Александра Сергеевича! Долгие годы его ревниво хранил в своем кабинете, под замком, лишь изредка показывая родным, старший сын поэта. После смерти старого генерала в 1914‐м семейная реликвия перешла к его сыну Александру Александровичу-младшему. Через два года умер и он, и дневник стал собственностью дочери поэта Марии Гартунг. Мария Александровна перед кончиной – шёл страшный девятнадцатый год – передала его племяннице Анне Пушкиной, а та, в свою очередь, на сохранение – Юлии Пушкиной, жене любимого брата Григория.

Юлия Николаевна оказала пушкинистам огромную услугу, приняв единственно верное, согласованное с мужем решение – доставить дневник поэта в столицу. Летом того же 1919‐го она совершила весьма рискованное по тем временам путешествие – из Лопасни в Москву. Приложив к животу толстенную книгу, зашитую в холст и спрятав её под платьем, она лихо, по примеру баб-мешочниц, вскарабкалась на крышу «товарняка». «Барыня, беременная, а туда же лезешь!» – шикали на неё со всех сторон.

Пушкинский дневник был благополучно доставлен Юлией Пушкиной в Румянцевский музей и передан с рук на руки замечательному библиографу и историку Григорию Георгиевскому. А взамен ей вручена расписка хранителя: «Собственноручный дневник поэта Александра Сергеевича Пушкина принят мною от Юлии Николаевны Пушкиной 20 июня 1919 года для отделения рукописей Румянцевского музея и помещён мною в хранилище рукописей вместе со всеми автографами поэта, пожертвованными музею Александром Александровичем Пушкиным».

На вырученные оранжевые и зелёные банкноты, расчётные знаки с гербом РСФСР и девизом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», закуплены крупа и картошка для голодных ребятишек, – Юлии Николаевне приходилось вновь одной заботиться о них.

На Гражданской

Ведь супруг Юлии Григорий Александрович, мобилизованный на Гражданскую, сражался на деникинском фронте… Как красный командир. Под большевистские знамена внук поэта перешёл вполне осознанно, в отличие от младшего брата Николая. И служил старый командир советской республике, как прежде России, – верой и правдой. «Человек чистой совести и исключительной доброты», – отзывался о нём уже новый товарищ, красный комиссар.

Но почему бывший царский полковник принял столь непростое решение? Как могло таковое случиться и что за чувства владели в те дни боевым офицером Григорием Пушкиным? Да, на его глазах рушилась, распадалась в прах старая имперская Россия. Не всё ладно было в её обустройстве, особенно в смутные годы перед крахом, годы Первой мировой: неудачи на фронтах, ненадлежащее обеспечение солдат довольствием, армий же – оружием и боеприпасами. Да и случаи неумелого командования, а то и вовсе – предательства высших военных чинов, имели место во фронтовой жизни.

Но, помимо всех горестных раздумий о судьбах отечества, полковника Пушкина не мог не обуревать страх за будущность пятерых (!) сыновей. Думается, отцовский долг перед ними не позволил ему пойти по призрачному неверному пути. Григорий Пушкин сделал свой выбор, и он, глубоко выстраданный, был столь же честным и прямым, как и вся его прежняя жизнь.

Есть две версии, как царский офицер оказался в рядах красных: по одной – Григорий Пушкин сражался в рядах Белой армии, а затем вдруг по неведомым причинам перешёл на сторону красных. По другой, он сознательно избрал свою стезю, – стал красным командиром. Во всяком случае, известно, что с мая по июнь 1919‐го Григорий Александрович служил в Московском эвакуационном пункте. И в июне же решением комиссии Реввоенсовета по учёту бывших офицеров командирован на передовую. На Южный фронт, где вновь командовал полком.

О тех страницах боевой биографии внука поэта известно до крайности мало. Можно лишь попытаться восстановить его боевой путь по историческим хроникам. Итак,