Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина

спорить с Григорием Григорьевичем. Как-то раз, перелистывая семейный альбом, он показал мне старую фотографию, где четверо мальчиков в матросках усажены были «лесенкой», по возрасту, и пояснил: «Вот двое старших, это мои братья по матери, как говорят – единоутробные, а двое маленьких – это родные, Пушкины». Я имела смелость (назовём это так!) с ним не согласиться и с горячностью пыталась доказать, что на старом снимке лишь один маленький Пушкин, это – Сергей. И приводила свои, как мне казалось тогда, убедительнейшие доводы, ссылаясь на множество публикаций о потомках поэта.

«Мало ли, что там пишут, – резонно ответствовал Григорий Григорьевич. – Я-то точно знаю, что Сашка – наш, Пушкин, а вовсе не Катыбаев!»

Григорий Григорьевич по своей природе был неразговорчив. И особенно – с людьми малознакомыми. Предстояло пройти особого рода испытания, чтобы, заслужив доверие, получить заветный «пропуск» в мир его воспоминаний. А мне хотелось, и как можно скорее, расспросить правнука поэта о детстве, родителях, и особенно об их необычной романтической истории любви.

Григорий Григорьевич никакого романтизма в отношениях отца и матери не видел.

– Ну да, отец любил мать, а она вышла за его полкового товарища Катыбаева. Однолюб был, – она рожала, а отец ждал, – говорил он, посмеиваясь. – Правда, ждать пришлось не очень долго. Катыбаев оказался ну очень весёлым человеком, в карты и на бегах проиграл все приданое жены. И мать с ним разошлась.

Григорий Григорьевич рассказывает об отце, внуке поэта. Фотография автора. 1996 г.

– И всё-таки, – продолжала настаивать я, – взять женщину с тремя чужими детьми – это более чем поступок! Как же надо было любить её, да и кто сейчас способен на такое!

– То, что отец благоговел перед матерью, с этим я не спорю. Но взял то он её с двумя пасынками…

– Как же так, – горячилась я, – везде, во всех книгах о потомках поэта написано – с тремя: Фёдором, Николаем и Александром Катыбаевыми!

– Мало ли что написано, – невозмутимо отвечал Григорий Григорьевич, – двое Катыбаевых, это верно, – у них и лица вытянутые, худые, а Сашка был наш, Пушкин. В пушкинскую породу. Вот посмотри на снимок, где четверо моих братьев рядком сидят в одинаковых «матросках». Александр более всех лицом на отца походил. Да и когда возмужал – и ростом, и статью – весь в него вышел. Такой же крепкий, коренастый. Но отец не делал различий, кто из нас пятерых Катыбаев, а кто Пушкин. Всех как родных сыновей воспитывал.

Задумался, помолчал. И вновь, словно точку в разговоре поставил, упрямо повторил: «Сашка был наш, пушкинской крови».

Давний тот разговор не забылся, остался в памяти. Да и, честно говоря, не предала я ему тогда столь большого значения. И лишь спустя годы смогла увериться в правоте тех слов. Эх, расспросить бы мне его подробнее… Да некого. Вот уж почти тридцать лет как нет Григория Григорьевича на свете. Так и не исполнилась его давнишняя мечта – встретить двухсотлетний юбилей прадеда. Он умер осенью, любимой пушкинской порой, в преддверии заветного дня Лицея…

Братья Катыбаевы и Пушкины: Фёдор, Николай, Александр, Сергей. Фотография. 1910‐е гг.

И не его ли, будущего своего правнука, пытался представить лицеист Александр Пушкин? В шестнадцать-то лет!

Не весь я предан тленью;

С моей, быть может, тенью

Полунощной порой

Сын Феба молодой,

Мой правнук просвещенный,

Беседовать придёт…

Так сложилось, что в день кончины правнука поэта я приезжала на улицу Маршала Тухачевского, в дом, где прожил Григорий Григорьевич последние годы (ныне на бульваре, рядом с домом установлен мемориальный знак – бронзовый профиль поэта). И вместе со Светланой Александровной, его приёмной дочерью, вспоминаем былые дни…

И вот однажды, припомнив давний тот разговор, не удержалась, спросила Светлану, слышала ли она что-либо об Александре Катыбаеве?

– То, что он Пушкин? Слышала, и не раз. Но не от бабы Юли. Та никому ничего не рассказывала, и тайну свою унесла в могилу. Да и в семье о том не принято было говорить. А сам Саша погиб на Отечественной, в августе 1943‐го под Харьковом.

Что ж, молчание Юлии Николаевны вполне объяснимо. Вряд ли она желала афишировать рождение своего ребёнка вне брачных уз. Как бы пострадала её безупречная репутация в обществе и семье! Да и можно ли было допустить подобное для дворянки, воспитанницы Екатерининского женского института?! К слову сказать, попечителем московского института был не кто иной, как генерал Александр Александрович Пушкин, в будущем – свёкор Юлии.

Неизвестные стихи Григория Пушкина в защиту великого прадеда. Автограф правнука поэта. 1984 г. Публикуется впервые

Будто вовсе и не к Маргарите, героине булгаковского романа, а к самой Юлии Пушкиной обращены те строки: «Ах, королева, – игриво трещал Коровьев, – вопросы крови – самые сложные вопросы в мире! И если бы расспросить некоторых прабабушек и в особенности тех из них, что пользовались репутацией смиренниц, удивительнейшие тайны открылись бы, уважаемая Маргарита Николаевна».

Тайну «вопросов крови» удалось тогда скрыть. Однако, как сказано в Евангелии, нет ничего тайного, что не стало бы явным. И герой-фронтовик должен по праву носить свою лучезарную фамилию Пушкин.

А вот его младший брат Григорий, прошагавший по фронтовым дорогам, вышел из войны победителем. Но память павшего в бою брата Саши чтил особо…

Уже в мирные дни ему довелось немало поездить по городам и весям вместе с фронтовым другом, пушкинистом-генеалогом Андреем Черкашиным. Обычно к старости гаснут желания, блекнут страсти. А тут – только за последние годы жизни – тысячи километров по стране: Минск, Псков, Севастополь, Петербург, Могилев, Ульяновск. Аудитории самые разные: от продуваемых всеми ветрами корабельных палуб до больничных палат, от «красных уголков» исправительных колоний до респектабельных университетских кафедр.

Каждый год, в февральский день, Григорий Григорьевич с близкими друзьями спешил на Страстной бульвар, к памятнику Пушкину, возложить к заснеженному подножию живые гвоздики. А после, не изменяя традиции, радушно приглашал всех к себе домой помянуть прадеда. Помню, как подивилась, увидев перед портретом Пушкина хрустальную рюмку с водкой, накрытою ломтём ржаного хлеба. Возможно ли такое?! И поняла, что да! Имел Григорий Григорьевич полное право на подобную вольность – ведь так, по-русски, чтят память близких людей. Да и самому Пушкину мечталось не быть забытым далёкими потомками.

…Недавно, среди множества подаренных отцу книг, попалась на глаза одна с необычным автографом. Под рисунком,