Бывший - все сложно - Ольга Тимофеева

Вот черт. И, правда, полностью разделся. Тогда точно буду тут сидеть.

Где-то рядом в соседней палатке ржут. Весело у них там,

сухо или мокро, но точно не как у меня.

Никита шуршит чем-то, потом щелкает и в платке становится светло от фонарика, что подвешен кверху. Самсонов сидит уже в брюках и без футболки. Роется в сумке.

– Кира! Эй, а Кира где? – зовут меня.

– Я тут! У вас там есть место?

Но мой вопрос заглушает гром.

Все снова ржут. А я готова по ливню перебежать подальше отсюда.

– Кира!

– Тут она. Не потерялась, – басит Самсонов. – На сухую одежду, – протягивает мне, – переодевайся. Вон у меня спальник есть, залезешь, согреешься.

– Свет выключи.

– Что я там не видел?

– Всё поменялось. Даже не представляешь, насколько…

– Тем более повод хороший посмотреть.

Ухмыляется, но щелкает фонариком, снова погружает меня в темноту. Я быстро стягиваю свою футболку и бра, надеваю его свободную.

А от такого знакомого аромата пальчики на ногах поджимаются. От холода точнее.

Быстро стягиваю шорты и бросаю к футболке. Трусы мокрые.

Сначала нащупываю, что он мне там дал.

– Это что? – ощупываю тряпочку.

– Трусы мои. Они чистые.

– Ты офигел?

– Можешь не надевать.

Могу. И не буду.

Хватаюсь рукой за свои шорты. Они мокрые и ледяные…

А, черт!

Натягиваю его труселя.

– Все?

– Все!

Тут же включает свет и осматривает меня так, будто я как кролик сама залезла в логово волка.

– Давай сюда, – расстегивает спальник и расстилает поверх коврика.

Переползаю. Носки бы еще, а то ноги задубели.

– На, согрейся, – Самсонов протягивает мне термокружку.

– Что там?

– Чай.

Беру делаю глоток и сразу проглатываю. Потом только понимая, чего хлебнула.

– Ты споить меня, что ли, хочешь? – Протягиваю ему назад.

– Давай еще глоток. Мне согреть тебя надо, чтобы не заболела.

Делаю еще и морщусь.

– Хватит, – забирает.

– Чего ты раскомандовался вообще?

– Давай ложись.

Переползаю и укладываюсь.

Еще вспышка молнии и следом гром. Ощущение, что сейчас палатку сорвет и нас в реку выкинет.

Самсонов гасит свет.

– Включи!

С ним наедине в темноте опасно.

– Там заряда мало. Сгорит весь, так потом вообще без света будем.

В темноте на ощупь тыкаюсь. Ищу, чем бы накрыться, а натыкаюсь на ногу Никиты.

– Ой, чем накрыться?

– Сейчас, – расправляет что-то, – спальником накроемся.

Я обнимаю себя и ложусь набок.

– Накроемся? А ты с кем собрался накрываться? Ты вообще, где спать будешь?

– С тобой, – подталкивает меня, заваливая на живот, и опускается на мою спину всем корпусом.

– Самсонов, ты с ума сошел! Слезь с меня! – шиплю на него, но где там, когда тушей своей придавил меня.

– Сейчас согреешься и отпущу, – водит губами за ухом.

Глава 28. Сложно. Устоять, когда ночуешь рядом с бывшим 

– Самсонов, прекрати, – пытаюсь вылезти из под него.

Но, в итоге, я как горошина под матрасом, который никак не спихнуть.

Горячее дыхание в шею сводит с ума здравый смысл.

Снаружи грохочет гром, вспышки молний делают из палатки кинозал: каждое наше движение освещается на секунду – и снова в темноту. Ветер рвет ткань палатки, и кажется, еще немного – и все это унесет куда-то в лес.

Тело не слушается. Закипает все внутри от его касаний, превращая в желание, которого я не хочу.

Он слишком близко.

Слишком тепло дышит.

Слишком сильно прижимает.

А я слишком скучала по всему этому.

Слишком много слишком на такой короткий момент времени.

– Самсонов, отпусти, я уже согрелась, – пытаюсь оттолкнуть его локтями, но это сложно, когда лежишь на животе, а тебя прижимают сверху.

– Ты все еще дрожишь, – кладет ладонь на бок и ведет под футболку.

– Ничего, пройдет, слезь с меня.

– Не шуми, а то все сбегутся на тебя посмотреть.

– Прекрати, Самсонов!

Перехватывает мою руку и заводит за спину.

– Ненавижу тебя!

– Есть за что.

Губами касаются моей шеи – там, где кожа слишком тонкая, где все воспоминания искрят с полуприкосновения.

– Я вас не отпущу, Кира. Ты можешь злиться, плеваться, убегать. Но ты моя. Всегда была моей.

– Больше не твоя. И ты сам все разрушил!

Хватаю его за запястья. Пытаюсь оттолкнуть. Сопротивляюсь.

– Сам разрушил, сам и отстрою.

– Мне только это уже не надо! Двадцать семей будешь заводить, потом каждой похоронки слать?

– Язва какая ты!

Хватает меня крепче, сильнее вжимает в коврик.

Глубоко дышу. Закрываю глаза, пытаясь сопротивляться тому, чтобы он разжег то, что я столько лет пыталась потушить.

– Отпусти, я говорю! Или я закричу.

– Кричи! – кусает мою шею.

– Я тебя никогда не прощу!

– Простишь… – зацеловывает там, где укусил.

Я пытаюсь сопротивляться, но тело как переключают. Весь мир будто смолкает. Выключается что-то в голове. Тело один сплошной нерв, который напряжен настолько, что нет сил сопротивляться.

Вдруг оказывается, что нет ни дождя, ни лагеря, ни грозы. Только наше рваное дыхание, спутанная одежда, и желание, которое долго спало.

Переворачивает меня на спину и затыкает рот поцелуем. Все, что было между нами недосказанного прорывается сквозь нас, сквозь эту бурю. Все, что не было сказано. Все, что не прощено. Все, что я ненавижу.

Целуемся – жадно, пьяно, несдержанно. Как будто утро не наступит, завтра начнет апокалипсис.

Сливаемся в один поток.

И мы не про чувства сейчас. Мы про тела. Он и я. Желания, инстинкты, ненависть, боль, предательство. Меня смывает в водоворот и я уже не могу сопротивляться, не могу это ни контролировать, ни оттолкнуть.

Ненавижу его.

Молния вспыхивает прямо над нами. Гром такой, что кажется, землю сейчас разломит и это все заглушает наши поцелуи, наше желание, нашу страсть.

– Эй, Самсоновы, пошли на завтрак, – кто-то трясет палатку.

Я разлепляю пересохшие губы. В голове бардак.

– Сейчас, – бурчит Никита мне на ухо.

А он что тут делает?

Вскидываюсь, когда понимаю, что его рука у меня под футболкой сжимает грудь.

– Ты офигел? – подскакиваю и сбрасываю с себя его руки. – Руки убрал от меня!

– Спокойно! – распахивает глаза и безоружно поднимает руки