Тайны русской речи - Анна Петрова

интерес, сосредоточенность, вопрос, понимание, уважение, поддержку, небрежность и равнодушие. Чем бы ни кончился разговор – согласием или отказом, – от него остается смысловой и эмоциональный шлейф. И чем важнее диалог для участников, тем сильнее это «послевкусие». Чем больше люди задеты разговором, тем сильнее он влияет на мысли и чувства, нарастающие после его окончания.

Но ведь в пьесе зачастую появляется объемный, слитный текст одного персонажа. Некоторые исследователи называют его монологом, некоторые – редко – скрытым диалогом.

В спектаклях классического репертуара монолог занимает особое место. Для героя монолог – это реакция на главное событие, переломный эпизод в развитии действия, возможность не только выразить себя, но, может быть, и принять решение. А значит – живое сиюминутное столкновение. Монолог – это кульминация внутренней жизни героя, и он должен задевать зрителя. А это зависит не только от таланта актера, талантливо можно и рассказывать. Но у монолога сценического другая цель. Сила его воздействия рождается из точных партнерских намерений, из идеально разобранного текста и актуального смысла. Не рассказ, не размышления по поводу – это всегда необходимость действия, поиск решений и пусть даже трагический, жертвенный, но выход.

Искусству ведения монолога придавали в театре первостепенное значение. Именно монолог мог стать духовным очищением, ввести зал в состояние катарсиса. Потрясенные зрители сохраняли воспоминания о героях русской сцены, монологах Гамлета и короля Лира, Отелло, Чацкого, Неточки Незвановой, Жадова из «Доходного места», Катерины из «Грозы». В самые разные времена говорили о яркостипереживания и о блеске декламации, о чувстве живого и подлинного, о силе воздействия правдой сегодняшнего чувствования.

«Художественное слово»

Так мы называем искусство воплощения прозы и поэзии в устном общении со зрителями.

Интересно, что само понятие «художественное слово» сегодня не имеет четкого содержания: искусство художественного чтения, выразительное чтение, литературное чтение, эстрадное чтение, мелодекламация. Множественны и определения профессионалов этого жанра: мастер художественного слова, артист разговорного жанра, чтец, исполнитель литературных произведений. Под этими названиями скрывается все что угодно и всегда мало о чем говорит.

Художественное слово как вид актерского творчества, конечно, существует самостоятельно и по-разному востребовано в разные времена. Слово со сцены может звучать и как высокое творчество, и как лживая пропаганда, ведь к жанру «прилипали» и убогие исполнители-громкоговорители («утром в газете, вечером в куплете»). Но мы говорим о существе искусства, а не о его издержках. В Советском Союзе жанр художественного чтения прозы и поэзии был очень популярен – поэзия революции, фронтовые концерты, бум молодой поэзии в оттепельные времена… Проблем было немало, особенно цензурных. Власть всегда боялась живого слова и тем более боялась «аллюзий».

Но в жанре существовали и, к счастью, существуют мастера поистине неповторимые. Большой художник всегда говорит о болевых точках своего времени. Читали замечательные поэты и прозаики, талантливые рассказчики и блестящие импровизаторы, выдающиеся чтецы (их все же называли мастерами художественного слова), работавшие в разной стилистике. Напомню хотя бы некоторые имена: В. Яхонтов, С. Кочарян, В. Аксенов, И. Андроников, Э. Каминка, Я. Смоленский, Д. Журавлев. Д. Журавлева, знаменитого, постоянно концертирующего артиста, знали и любили зрители по всей стране.

Д. Журавлев. Трудно рассказать, объяснить, что это была за личность – Д. Журавлев, мастер художественного слова. Он не был чтецом, он был великий артист и по праву называл свое искусство театром воображения. На сцену выходил немолодой, невысокий, не очень яркой внешности улыбчивый человек, становился у рояля, и случалось абсолютное чудо перевоплощения. На его концерты в Библиотеку имени Ленина приходили большие артисты, ученые, ему дарили свои картины Нестеров и Фальк, его любили Ахматова и Пастернак, круг его друзей был великолепен. Он давал много концертов по стране, был невероятно популярен и при этом особенно любил выступать в школах. Он относился к своему делу, как к некоему миссионерству и всегда, идя на маленькую школьную сцену, просто школьный зал, приговаривал: «Детям нужнее всего». У него были черные концертные туфли в таком черном мешочке, и он всегда их брал в школу, какие бы условия ни были там: «Дети – наше будущее, все запоминают, я должен выглядеть как настоящий артист».

Он обладал невероятными человеческими качествами, любил и своих великих друзей, и своих многочисленных учеников.

Много лет моей жизни прошли под его крылом. Дмитрий Николаевич считал для себя необходимым просвещать. Его ученики должны были ходить на концерты – он доставал им билеты на Рихтера, должны были ходить в музеи – он требовал, чтобы они посещали все выставки; он принимал их у себя дома, он работал часами, он давал им такое невероятное дыхание…

Годы спустя Олег Табаков ответил в анкете: «Художественное слово необходимо, если его преподает Журавлев». Именно так.

Журавлев не занимался «выразительным словом». Он превращал прозу в театр, в насыщенный образный мир, где вдруг возникало чудо – живое сценическое действие. Искусство Журавлева – это глубочайшая актерская интерпретация авторского мира в точном стилистическом прочтении. Он понимал, тонко чувствовал стилистику Бабеля и Чехова, Пушкина и Толстого. Как-то он мне сказал: «Поздравь меня, я понял, как читать чеховский рассказ „О любви"». – «Дмитрий Николаевич, но вы же читаете это с тридцатых годов!» – «Но я понял теперь, что хотел сказать Чехов, – и добавил: – Я ведь с поэзией занимаюсь сам. Но прозу всегда обсуждаю с Елизаветой Яковлевной, моим режиссером и другом» (Е. Эфрон, актриса и режиссер, была сестрой С. Эфрона, мужа Μ. Цветаевой. В крошечной квартире в прихожей стоял сундук, на котором могла переночевать не имевшая вида на жительство в Москве дочь Цветаевой Ариадна).

Журавлев мог работать над любимыми текстами годами и всегда находил что-то новое, свежее, сегодняшнее. В этом плане он был уникален – его духовная жизнь в тексте автора проникала в жизнь всех, кто его видел и слушал. Повторю: Дмитрий Николаевич называл свое искусство «театр воображения». А я бы сказала – театр преображения. Потрясенные зрители уносили с собой увиденное – Кармен, Моцарт, Сальери, князь Андрей, Наташа. Мне казалось, что со мной разговаривают и Чехов, и Бабель, и Пушкин, и Толстой, и Горький. Вот и собирались в небольшом концертном зале Библиотеки имени Ленина, чтобы услышать этот разговор, С. Рихтер, и В. Топорков, и Г. Нейгауз.

Лучшие страницы творчества Дмитрия Николаевича великолепны и ничуть не устарели. Например, сцена отчаяния Наташи и матери-графини после известия о смерти Пети. На нашем журавлевском студенческом фестивале, который мы проводим много лет, каждый раз мы слушаем эту сцену с невероятным волнением – и молодые, и пожилые,