Солёный зефир - Даша Art

Тело натянулось как тетива лука. Картинка на экране резко сменилась, нагнетая. Я дернулась от неожиданности, затем зашипела, почувствовав острую боль в ноге.

— М-м-м!

— Что ты?.. — Игнат сел. — А, понятно.

Я схватилась за ногу ниже колен, отчаянно вспоминая, как нужно действовать. Парень быстро очутился передо мной. Его руки уверенно обхватили мою ногу, потянув её на пол. На мой мычащий протест ответил:

— Свело икроножную мышцу. Нужно помассировать.

Он ловко задрал штанину треников до колена, после чего пальцы мягкими, но ощутимыми движениями принялись разминать икру. Я сморщилась, закусив губу, не заботясь о внешнем виде. Мышцы словно окаменели, попутно покалывало и словно резало. Перед глазами плясали искры.

Но его руки творили магию, боль постепенно начинала затихать, а я ж дышать ровнее.

Только когда от судороги остались лишь отголоски, я поняла, что Игнат сидит у подножья дивана, а его пальцы поглаживают мою ногу. Он тоже это замечает, останавливается, но вместо того, чтобы убрать руки, замирает, подняв на меня глаза. Я зависла над ним, не решаясь что-то сказать. Позади него на экране зашуршали титры. Темнота стала еще заметнее. А мы смотрели друг на друга, словно не в силах оторваться. Дыхание участилось по иной причине. Горячие пальцы жгли кожу, а синие глаза тлели, словно два уголька.

— Уже не болит, — хрипло брякнула я.

— Знаю, — тихо ответил Игнат.

— Можешь отпустить.

— Да.

Не глядя, тяну штанину вниз, быстро упираюсь в его руки. Пальцы сталкиваются. Парень отпускает мою ногу, но только для того, чтобы медленно обхватить руки.

Хочется прикрыть глаза от заструившегося по жилам тепла. Но его взгляд не отпускает. Такой внимательный, будто старается рассмотреть мелкие песчинки моей души. В тот вечер он смотрел на меня с тем же интересом. Пальцы сплетаются, голос сестры становится громче, а затем и вовсе громыхает над нами.

— Что вы делаете?

Игнат

Маша отпрыгнула от меня так рьяно, что едва не свалилась с дивана спиной назад. Я же спокойно встал, отряхивая абсолютно чистые джинсы.

— Мы это… я… — начала заикаться девушка, вместо того, чтобы спокойно объяснить.

Да, давай объясни. Как только что лапал её ногу, прикрываясь искренним желанием помочь.

— Судорога, — коротко поясняю. — Я помог. Знаю, как расслабить мышцы. У парней часто бывает от перенапряжения.

Мари приняла мой ответ без колебаний и подозрений. Она сочувственно посмотрела на сестру, садясь возле нее. — Прошло? Не болит?

Маша качает головой. Даже в темноте видно, как порозовели её щеки.

— Уже нет. Игнат… — Девушка споткнулась о мое имя, но сердце все равно странно отреагировало. — Он правда помог.

— Очень хорошо. — Мари коснулась ее ноги, затем обернулась к телевизору. Вернее, к черному экрану с подсветкой. — Уже закончился?

— Да, ты все пропустила, — укоряет Маша.

Надо признать, что и я.

Не то, чтобы фильм меня не заинтересовал. Но мои глаза то и дело косились в противоположную часть дивана, хотя и не встречали одобрения или ответного интереса.

Казалось, что её полностью поглотил сюжет, пока я гадал, насколько было бы уютно сидеть рядом с ней. Захотелось ли бы мне прижать её к себе, чтобы вдохнуть аромат выпечки от темных волос, собранных в высокий пучок? Или, может, я бы накрыл мягкую ладонь своею?

Что я и сделал, когда предоставился шанс. Мог бы свалить на сиюминутное помешательство, сказать, что черт меня попутал, но это было не так. Я понимал, что делаю, и не собирался останавливаться. Как тогда в кабинете завуча.

Я не знал, что чувствовала Маша. Была ли её реакция осознанной, или она пребывала в трансе после пережитой резкой боли. Но её недоброжелательный настрой витал в воздухе, хотя я был уверен, что мы решили наш конфликт после моего извинения. Все же она не противилась моему приходу, лишь не желала проводить время в моей компании.

Перевожу взгляд на свою девушку, к которой я не чувствовал и малой доли того, что ощутил, коснувшись красивой ноги её сводной сестры. Которая прямо сейчас отвернулась, показывая полное безразличие. Злюсь.

Черт знает, что такое!

— Пойду я, уже поздно.

Сбегаю.

Потому что эмоции кажутся чужими и чуждыми. Они не устраивали меня, ведь зачастую пытались управлять. Я всегда слушал голову, но в последнее время голос разума туманился образом девчонки, такой мягкой и дерзкой одновременно.

На улице свежо — то, что надо. Мне жарко. Тело словно горит от невыплеснутой энергии. Обхожу дом, чтобы позаниматься на площадке, но замечаю неяркий свет на кухне. Захожу в дом через второй вход.

— Мама?

Удивляюсь, заметив её за барной стойкой. Светодиодная лента под шкафчиками плохо справлялась с освещением. Красивая женщина выглядела разбитой. Тушь полосами пересекала скулы: она плакала. Сердце стиснули неуклюжие детские руки. Так не должно быть. Моя мама всегда блистала. Но не здесь и не сейчас.

— Пришел? — Она словно очнулась от дремоты. — Где был?

— У друзей.

Горький смешок. Она тянется к пачке тонких сигарет. Курит? Не знал. Как и многое о своей семье.

— Твой отец тоже у друзей. — Многозначное произношение не оставляет сомнений, у каких именно друзей он находится. Я подозревал, что причина вечных ссор — это ревность.

— Что-то случилось? — Двигаю подбородком в сторону бокала в ее руках.

— Знаешь, взрослая жизнь — отстой.

Морщусь.

— Догадываюсь.

— Все произошло слишком рано. Я не была к этому готова.

— Что именно?

— Твоё рождение.

Губы складываются в тонкую линию.

— Нет, я не жалею, — спешит добавить, видя, как по моему лицу расползаются тени. — Люблю тебя очень сильно. Но я не знаю, кто я без всего этого. — Мама кружит пальцем, имея в виду дом. — Как дура повелась на него, а он посадил меня в эту золотую клетку. Мне тесно. Я задыхаюсь.

Поток откровений режет наждачной бумагой, срывая слой моей веры в семью. Были ли теплые воспоминания правдой? Или мой детский ум воспринял фальшивые улыбки за искренность? Память играет со мной, не давая взглянуть, опустив розовую призму. Но сейчас словно треснула карамельная верхушка, и я не знал, что внутри. Ложка в моих руках дрожала, не желая опускаться в красивую хрустальную десертную вазу. Вдруг крем окажется не сладким, а соленым? Как потом с этим справляться?

— А твой отец волен делать то, что считает нужным. Даже с тобой. — Жар прошел. Его место занял озноб. Глаза отца всегда смотрят одинаково, словно ничего другого он от меня и не ожидал. — Я же вижу, что ты пытаешься угодить. Но не думаю, что у кого-то