Солёный зефир - Даша Art

— Давай засчитаем это за извинение? — Моргаю, силясь не ущипнуть себя, чтобы проверить: сон ли это. — Прости за вчерашнее. — Парень отстраняется от стены, встав напротив меня. Видно, что извинение даются несладко. Он явно к ним не привык. — Я не должен был на тебя наезжать. Это не мое дело — для чего ты сидела на трибунах и что находится в твоей комнате. Неправильно было заходить в нее без спроса.

Набираю воздух в легкие, чтобы ответить, пораженная искренностью. Но звук входящего звонка заставил меня дернуться. Погружаю руку в карман, достаю телефон, смотрю на экран, хотя и так знаю, кто звонит. Нажимаю отбой. Поднимаю глаза, встречая вопросительный взгляд Игната. Когда звонок повторяется, парень не выдерживает:

— Кого игнорируешь?

Хочется съязвить, но усталость показывает брешь.

— Маму, — признаюсь. — Не хочу с ней говорить. Пока что.

Шумно выдыхаю, чувствую усталость. Поправляю рюкзак, опускаю телефон в карман, после чего двигаюсь по коридору к выходу. Пора домой.

Игнат догоняет меня, чтобы двигаться рядом.

— Они с отцом в разводе?

— Да, — продолжаю парад честности.

— Ты поэтому не хочешь с ней разговаривать? Из-за развода?

Не понимаю причину любопытства, но слова сами полились из моего рта, словно из открытых шлюз высокой дамбы. Я строила её годами, подпитывая страхом, что если буду говорить не то, что люди хотят услышать, а то, как чувствую я, то от меня отвернутся.

— Нет. Эм, не только по этому причине. Маме нужен ответ, а у меня его нет.

В школе уже темно. Так странно идти ногу в ногу с Игнатом и говорить. Кошусь на него, отмечая, что он внимательно слушает меня, словно ему правда интересно.

— Она уехала строить свою жизнь заново, меня с собой не позвала.

— Ты злишься?

— Нет, я… стараюсь понять. Возможно, пойму, когда вырасту, выйду замуж и рожу. Но пока лишь разочарована. — Останавливаюсь, дойдя до выхода, оборачиваюсь, чтобы встретить осуждение. Но парень кивнул, словно понимает и принимает мою позицию. Я никому об этом никогда не говорила. Даже Алисе и Софе, боясь осуждения. Но с ним я не боюсь быть непонятой, ведь ему, собственно, нет до меня никакого дела. — И я вовсе не хочу знакомиться с её новым мужем. Он не хотел видеть меня раньше: мама никогда не звала в гости, приезжала сама. А сейчас вдруг хочет поехать со мной в отпуск на новый год, но я… не хочу.

— Тогда у тебя уже есть ответ. Ты просто не можешь озвучить его ей так же, как и учителю.

Да, он прав. Воинственно задираю подбородок, решая вступить в словесную схватку, но едкий голос внутри шепчет, что это я должна была сделать ранее, когда Людмила Васильевна вновь хотела воспользоваться моей безотказностью. И именно Игнат помог мне избежать унижения, ведь я вряд ли смогла бы отказать. Не сегодня.

— Спасибо тебе. Ты прав: я слабохарактерная.

— Со мной ты такой никогда не была, — хмыкает парень.

— И не буду.

Выхожу на улицу.

— Могу я считать, что прощен? — прокричал Игнат, оставшись позади.

— Ты для этого меня искал?

— Да.

Делаю круг вокруг своей оси, не останавливаясь, чтобы ответить:

— Да, я тебя прощаю.

Глава 15

Я переживала за подругу. Алиса никогда так себя не вела за годы нашей дружбы. Попытки дописаться и дозвониться не увенчались успехом: на сообщения она отвечала сухо, говоря, что все хорошо, а звонки сбрасывала, чтобы написать о занятости. Что же её так занимало, не уточнялось, а я понятия не имела, чем это может быть.

Мое волнение привело меня к дому подруги. Она жила в квартире многоэтажного дома в соседнем районе. Я не знала, дома ли Алиса, и впустит ли меня, но когда домофон пропиликал, и на том конце провода послышался голос девушки, дверь все же открылась. Лифт привез меня к порогу, где уже стояла подруга, одетая в мягкий хлопковый халат с распущенной копной кудрявых волос. На душе потеплело при виде их, таких родных и любимых. Я рада, что она не выпрямила их в салоне.

— Маня? — Алиса удивленно отступила. — Ты одна?

— Да.

Девушка пропускает меня в квартиру, отходя, но потом протискивается, чтобы закрыть дверь на защёлку. Мы молча проходим в её комнату.

Мне нравилось, как у них была устроена квартира. Тепло и по-домашнему уютно. Ее мама работала учителем, а папа был прорабом на стройке. Они не были богатыми в том смысле, в каком были многие детишки нашей школы, но отец неплохо зарабатывал и мог дать своей единственной дочери хорошее образование. Тем более Алиса была умной и старательной девочкой, оправдывающей надежды родителей. Простые и гостеприимные люди: мы не раз оставались с ночевкой.

— Что-то случилось? — Алиса переступила с ноги на ногу, заламывая пальцы.

— Это ты мне скажи.

Обхожу стол, чтобы сесть на маленький диванчик, служащий спальным местом. Вокруг много желтого цвета — её любимый. Она и сама всегда была как солнце — яркой и жизнерадостной.

— Я не знаю, что могу тебе сказать.

Бледное лицо и синие круги под глазами говорили о том, что небесное светило заслонили ядовитые тучи, регулярно проливающиеся кислотным дождем, отравляя все вокруг.

— Можешь начать с того, зачем тебе выпрямлять волосы и записываться в танцевальную группу.

Алиса ощетинивается, словно дикий котенок, забившийся в угол и шипящий на тех, кто пришел на помощь.

— Почему я должна тебе что-то объяснять? — Упирается руками в бока. — Захотела и записалась. Если ты пришла, чтобы учить меня, то можешь уходить.

Показательное движение пальца в сторону двери. Я спокойно качаю головой. Делаю вдох.

— Нет, я пришла, потому что мы переживаем за тебя.

— Ага, — подруга закатывает глаза, — особенно Софа.

— Да, переживает. Просто она не умеет это выражать. Ты же знаешь, какая она шипучка.

— От этого знания мне не легче.

— Ты можешь рассказать мне. Я выслушаю и не буду осуждать.

— Не будешь? — Брови скептически приподнимаются. Глаза заблестели.

— Это из-за Семёна? — аккуратно спрашиваю, хотя и так знаю ответ. Но говорить ей о том, что слышала их ссору крайне неразумно.

Алиса кивает, затем наклоняет голову вперед, заслоняя глаза волосами. Я терпеливо жду, зная, как это может быть тяжело. Слеза скатилась по её носу, зависнув на чуть вздернутом кончике. Прижимаю холодные пальцы ко рту. Теперь и меня потряхивает, а внутренности тяжелеют от обиды за родного человека.

— Его взяли в основной состав, — слова даются ей с трудом. Она глотает слезы. — Он так счастлив, что может играть.

— Мы тоже за него