Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней - Дэн Карлин

перефразировать Барбару Такман, современный человек появился именно благодаря Черной смерти. Упорядоченная классовая система, которую часто отстаивали те, кто благоденствовал благодаря «божественному порядку», потеряла свою значимость. Если раньше важнее всего было знатное происхождение, то теперь возникли идеи равенства и продвижения по заслугам. Подобные катастрофы всегда ставят вопросы равновесия, и обычно задавать их легче в контексте животных, а не человеческих экосистем. Так, например, недавно возникла идея, что из-за массовой гибели людей во время монгольских завоеваний XIII века Чингисхан мог значительно сократить углеродный след человечества на планете. Следует ли этому радоваться? Если наше умение снижать смертность от болезней объясняет столь высокую численность населения планеты, то не кидаем ли мы гаечный ключ в самоподдерживающуюся систему, которая поддерживает баланс?[201]

Возможно, оптимист (или пессимист?) скажет, что природа постоянно развивается. Борьба человека с микробом еще не закончена. Природа постоянно напоминает нам, что в микробном мире всегда находится что-то новое взамен того, что больше не работает[202]. В 1918 году, когда самые современные общества считали, что подобные эпидемии — дело далекого прошлого, человечество получило напоминание о том, что даже самые обычные болезни могут потенциально угрожать цивилизации, если для них сложатся подходящие условия. Болезнь, получившая название «испанка», поразила человечество во время чудовищной Первой мировой войны, и вскоре количество умерших значительно превысило количество погибших на войне[203].

Пожалуй, самым удивительным в этом гриппе было то, что в момент его появления человечество добилось великих успехов в медицине. Но когда у американских солдат начали проявляться симптомы, специалисты оказались в тупике. Джон Барри в книге «Великий грипп» (The Great Influenza, 2004) рассказывает, как у моряков неожиданно начиналось кровотечение из носа и ушей, а другие кашляли кровью. «Некоторые кашляли так сильно, что вскрытие показывало, что у них разрывались мышцы живота и хрящи грудной клетки, — пишет Барри. — Многие находились в горячке или жаловались на сильные головные боли, словно кто-то вбивал клин им в череп чуть ниже глаз». Кожа некоторых заболевших приобретала странный цвет. У кого-то «губы и кончики пальцев синели», а у кого-то кожа «темнела так сильно, что невозможно было понять, белый перед тобой или негр».

За пару месяцев до появления этих необычных симптомов было проведено вскрытие моряков с британского корабля, умерших после сходной болезни. Вскрытие показало, что «их легкие напоминали легкие солдат, погибших от ядовитых газов или легочной чумы».

Более тревожной была скорость и широта распространения болезни, несмотря на попытки изолировать тех, кто имел контакт с заболевшими, но пока не демонстрировал симптомов заболевания. Барри пишет: «Через четыре дня после прибытия бостонского отряда девятнадцать моряков были госпитализированы в Филадельфии… Несмотря на немедленную изоляцию их самих и всех, с кем они могли контактировать, на следующий день в больнице оказались восемьдесят семь моряков… Через два дня их со странной болезнью слегло шестьсот человек. В больнице кончились свободные кровати. Персонал начал заболевать». Поскольку госпиталь был переполнен, заболевших стали отправлять в гражданские больницы, а военные продолжали курсировать между военными базами страны, заражая новых людей.

То, что началось в Филадельфии — по крайней мере, в самой опасной форме, — быстро распространялось. В мире все еще шла война. Современные транспортные средства быстро перемещали людей между странами, и вирус распространялся гораздо быстрее, чем во время любой пандемии прошлого. Сочетание эпидемии с началом истинной глобализации было чудовищным[204]. В разгар эпидемии целые американские города практически замирали. Все места, где могли собираться люди, наглухо закрывали, чтобы не распространять болезнь[205]. Люди не ходили на работу и в школы. В некоторых местах само функционирование общества оказалось под угрозой — так велик был страх перед заражением[206]. Эпидемия стихла к 1920 году. По оценкам современных эпидемиологов, грипп убил от пятидесяти до ста миллионов человек. «Примерно половину умерших составляли молодые мужчины и женщины двадцати-тридцати лет, — пишет Барри. — Если верхняя оценка смертности справедлива, то можно сказать, что от 8 до 10 процентов молодежи, жившей в то время, были убиты вирусом»[207].

Болезнь была уникальна не только количеством жертв, но и короткой продолжительностью своей страшной жатвы. Хотя она продолжалась два года, «две трети смертей произошли за первые двадцать четыре недели, и более половины этих смертей пришлось на период с середины сентября до начала декабря 1918 года». Такая высокая смертность за такой короткий период дезориентировала и дестабилизировала общество.

Все это произошло в эпоху, когда мы уже много знали о биомедицине. Мы знали, что болезни распространяют бактерии, мы понимали, что нужно сократить контакты, чтобы не заразиться. Врачи быстро поняли, что моряков в Филадельфии убила особая разновидность гриппа, но болезнь была не похожа на все, что они видели прежде, и они ничего не могли сделать. Заразилась пятая часть населения планеты, и пять процентов умерли. В численном выражении это была самая смертельная пандемия, поразившая человечество, но в процентах она не шла ни в какое сравнение с Черной смертью, царившей в Европе в середине XIV века. Человечество было на волоске от гибели — болезнь была опасной и распространялась стремительно, но все могло быть гораздо, гораздо хуже.

И может быть. Сегодня мы так же высокомерны, как и поколение, которое поразила испанка. Современная эпидемия, сравнимая с пандемиями прошлого, большинству современных людей кажется фантастикой, а не реальной возможностью[208]. Но те, кто регулярно работает с инфекционными болезнями и видит, какое влияние болезни, подобные Черной смерти (например, Эбола или вирус Марбург), оказывают на изолированные сообщества, отлично представляют, как вирус геморрагической лихорадки в одном регионе мира или разновидность птичьего гриппа в другом могут напомнить нам, что наша цивилизация, как и «Титаник», вовсе не является непотопляемой. И для ее гибели вовсе не нужно что-то новое.

11 сентября 1978 года британка Дженет Паркер стала последним человеком, официально умершим от оспы. Странно, что она заразилась, потому что к тому времени болезнь была практически искоренена во всем мире. Редкие случаи заражения обычно случались в отдаленных регионах — в сельских районах субтропиков. Паркер же заразилась оспой в современном Бирмингеме, в самом центре Соединенного Королевства. Она работала в лаборатории, где изучали образцы этой смертельной болезни, и, по-видимому, заразилась именно там. Она была привита от оспы — но слишком давно[209].

Из-за заражения Паркер Всемирная организация здравоохранения постановила разместить все образцы в двух сверхнадежных хранилищах. Именно там сегодня живут два образца оспы — один в Соединенных Штатах, другой в России[210]. С тех пор ведутся споры,