Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина

чуть ли не обниматься к хозяйской невесте полезла, принялась рассказывать, как она от первой жены Андрея в лучшую сторону отличается. Но те разговоры Клюева быстро оборвала, неприятны они ей были. Женой Звягинцеву она не была и, скорее всего, никогда и не станет.

Варить обетную кашу оказалось довольно весело, хоть поначалу Марина и чувствовала себя той самой мартышкой, которую Андрей поминал. На нее смотрели: глазели прямо, только пальцем не тыкая, или косились исподтишка. Ее обсуждали: иногда шепотом, прикрывая рты ладонями, а иногда и внаглую, чтобы слышала. Особенно одна баба старалась, с бесстыжими глазами и красным лицом. Мол, и тоща, и слабосилок, и непохоже, что богатство мужу принесет. Почему-то больше всего разозлилась Клюева на «слабосилка». Не выдержала, подошла к тетке, сгребла в жменю алые бусы, на обширной груди бабы горизонтально почти лежавшие.

Бусы девушке все и сказали. А она тетке той. И про то, что родить она не может, потому что когда-то купального ребеночка стравила, а мужу врет, что тот немощен, и про то, что свадьбу сестры его расстроила, жениху гадостей про девицу наговорив, и про то, как свекрови больной щи водой разбавляет. Любимые те бусы у тетки были, много они видели.

— Врешь ты все! — завизжала краснолицая. — Ведьма!

— Так ведьма или вру? — усмехнулась Марина и вдруг заметила, что люди вокруг смотрят на нее одобрительно, кое-кто улыбается даже.

А еще за спиной стояли Агафья и, что совсем уж удивительным показалось, Аграфена. И тоже на тетку ту смотрели с улыбками такими нехорошими. Тут из толпы мужик шагнул, высокий, статный, собой интересный. Встал перед теткой, руки на груди сложил, на женщин посмотрел.

— Ну что, бабоньки, — молвил, — будете обетную кашу варить? Райке плошку отжалейте, как всем бездомным.

Повернулся и пошел прочь.

— Егорушка! — взвыла тетка. — Ты что такое говоришь!

Попыталась за мужиком кинуться, да только кто дал бы. Народ за спиной Егора сомкнулся, не пустил.

— Спасибо, девонька! — у Агафьи слезы на глазах были, когда она Марину обняла. — Спасибо тебе! Вот, — протянула свой мешочек с овсом, — насыпьте за меня в кашу-то. А я пойду матушку Дружану просить, чтобы разводную брату моему дала, — и прочь поспешила.

— Это она что… Агафье… жениха… — растерянно пробормотала Клюева.

— Нет, сестре ее, младшей самой, той, что за Егором по возрасту, — спокойно ответила Аграфена и вдруг улыбнулась Марине. — А ты молодец. Правильно все сказала. Уж не знаю, как вызнала. А только Райка давно всем в зубах навязла подлостью своей да языком поганым. И ведь знали многие: кто видел, кто догадывался. Да в чужую семью лезть не хотели. А вот купального ребенка ей не простят. Большой грех это. Ну что, пошли кашу варить?

И они пошли. А с ними и прочие бабы да девицы. И вдруг поняла Марина, что ее приняли, что своя она теперь для них. И так легко стало! Даже когда Звягинцев словно из-под земли сивкой-буркой нарисовался и странные какие-то вещи говорить начал про опасную для нее ночь, Клюева лишь плечами пожала и решила, что о словах его потом подумает — уж больно хорошо было то с одной девкой, то с другой огромную ложку деревянную в чане крутить под песни. А чан тот на костре, разведенном прямо посреди площади, стоял. Огромный такой.

Но вот сварена была каша, можно было по домам расходиться, потому что нищим и бездомным то угощение мужчинам разносить положено. Андрея тоже под это дело подписали, как самого главного. Но прежде он к ним подошел — к Марине, Аграфене и вернувшейся Агафье.

— Грунь, Агафья Панкратовна, вы уж по уму поступите, невесту мою вечером из поместья не выпускайте, нечего ей в такую ночь среди деревенских тереться, сами знаете.

Марине обидно стало: говорил Звягинцев так, словно она рядом не стояла. Словно снова то беспросветное время вернулось, когда для него пустым местом была. Хотела уж развернуться и уйти, чтобы вовсе его не видеть, да только не успела. Тетка Агафья подбоченилась да всем своим выдающимся бюстом на Андрея поперла.

— Это чем же тебе, Андрей Ильич, деревенские не глянулись? Али три дня в барском доме пожил, так барином себя и почувствовал, выше прочих? Только если тебе величие в голову ударило, ты девочку с собой не равняй! Девочка-то кое в чем поумнее тебя будет. И терпеливее. И так три дня в усадьбе просидела, все по твоей указке делала, а теперь и на праздник ее запереть хочешь? А она, вишь, стоит, молчит, и не сбежала от тебя еще, и сковородкой не приветила.

— Тетка Агафья, да что ты такое говоришь⁈ — опешил сыщик.

— А что не так она говорит? — поддержала стряпуху Аграфена, чем вовсе повергла в шок не только Андрея, но и саму Марину. — Ты невесту свою еще из комнаты выпускать перестань. Хотя нет, не перестанешь, она ж тебе тогда пироги печь не будет.

— Да вы что, не понимаете⁈ Она же… она же… Любопытная она! Всюду полезет! А там… там…

Договорить ему Аграфена не дала: окатила презрительным взглядом, схватила Марину за руку и прочь потащила. И Агафья за ними потопала. Клюева шла, едва слезы сдерживая. Вот почему он так? Чем опять ко двору не пришлась? А тут и Груня выспрашивать начала, из-за чего они поссорились. А они не ссорились! Все хорошо с утра было. Разговор только тот странный на площади. О нем и рассказала. Бабы переглянулись и хохотать начали.

— Вот же дурной! — отсмеявшись, молвила Агафья. — Напридумывал сам себе и сам же испугался. Да кто ж девочку в лес-то отпустит?

— В лес? — переспросила Клюева.

А когда объяснили… Когда объяснили, стало сначала стыдно, а потом еще обидней. Он что, в самом деле мог такое о ней подумать⁈

В общем, настроение было окончательно испорчено, и, едва вернувшись, Марина заперлась в комнате и зарылась в книги. Даже в беседку не пошла. Лучше учиться, чем вновь и вновь приходить к неутешительной мысли, что ни в грош тебя любимый начальник не ставит.

Она бы и вовсе не вышла, даже на ужин — от расстройства чувств есть совсем не хотелось — да только Аграфена с Агафьей иначе решили. Выстучали из комнаты, заставили снова платье деревенское надеть, волосы заново переплели. И потащили