Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина

Когда Андрей поднялся, Груня выглянула из комнаты, поманила к себе.

— Что? — испуганно спросил сыщик.

— В купальню ее неси, — усмехнулась подруга. — У Агафьи вода уже согрелась.

Он кивнул и легко подхватил с кровати почти безжизненное тело, завернутое в мокрую и, что греха таить, грязную уже простыню. Спутанная Маринина коса пестрела налипшей ряской и мелкими веточками. Сама же она была бледной, как тот туман. И невесомой. И так пигалица, а теперь, когда еще и вес платья не добавлялся, Андрею показалось, что несет не человека вовсе, а создание эфемерное, волшебное само по себе. Простыня, приоткрывала ключицы — тонкие, хрупкие. Но взгляд прикипел к лицу, на котором длинные ресницы отбрасывали глубокие тени на скулы. И тепло в груди разливалось. Потому что жива. Потому что обошлось.

Агафья позволила уложить Марину в бадью с горячей водой, как была, в простыне, и Андрея, конечно же, погнала. Звягинцев поднялся и принялся мерить шагами коридор, чувствуя себя цепным псом, которого не пускают в дом. Груня, прошмыгнув в помывочную мимо него, кажется, покачала головой, но Андрея беспокоило лишь то, что не может видеть невесту, не знает, как она — вот сейчас, в эту минуту. Невесту… Отчего-то иначе сейчас Марина и не воспринималась. Его невеста, его девочка… Непоседа безбашенная! Как, вот как⁈ И хотелось одновременно и выпороть хулиганку, и прижать к себе и зацеловать, и просто смотреть, знать, что она есть…

Звягинцев гнал от себя мысли, что, казалось, вели в какую-то пропасть чувств смутных и ненужных, опасных даже, старался размышлять здраво, думать о том, что могло случиться, если Клюева оказалась на болоте. Но все равно скатывался к тревоге, ловил себя на том, что застывает у лестницы в подвал, готовый помчаться вниз и отобрать Марину у Груни с Агафьей.

Несколько раз мимо промелькнула Радда: крутила тылом, явно стараясь привлечь его внимание. Сыщик это даже как наглость не воспринял — как глупость великую. Совсем дурная девка. Будто ему может быть дело до ее сомнительных прелестей. Лучше бы уж именно Раддку за доктором отправили. Данка, хоть и странноватая особа, и благодарность ее избыточная и оттого кажущаяся неискренней раздражает, но зато себя девка не навязывает так откровенно.

Прошло не меньше получаса, прежде чем женщины позвали его забрать невесту и отнести обратно в постель.

Герострат едва не сбил его с ног в дверях спальни, взлетел на кровать прежде, чем Андрей уложил девушку на чистые простыни. И сразу же устроился у той на груди, замурлыкал басовито. Пусть. Кошки лечат, а импер-куны тем более. А тут как раз послышался сдвоенный топот копыт, за домом залаяли псы — доктор прибыл.

Сидор Евдокимович извинился за задержку, потребовал воды, чтобы помыть руки и, не будя Марину, взялся за осмотр. Никакого магического истощения, однако же, не нашел. Андрей покосился на чинно сидящего у кровати кота, уже понимая, кто постарался заполнить опустошенный резерв девушки. И виновник этот, словно почувствовав взгляд, принялся тереться у ног доктора, украшая серой шерстью черные отглаженные штаны с капельками грязи понизу.

— Спит крепко, устала. Не будите ее, пока сама не проснется, — вынес вердикт врач уже в коридоре. — А дальше кормите сытным и жирным, и пусть отдыхает побольше. Никаких нагрузок физических, максимум прогулки, и то не долго. Так-то организм молодой, справится, но истощение изрядное. Впрочем, без лекарств обойдемся, ни к чему оно. Повезло, что тяжелых травм нет, а синяки рассосутся. Можете примочки из бодяги поделать. Вон, служанке вашей скажите, справится. Такая девица упорная, аж страшно. Мне бы такую помощницу!

— Это вы о Данке, что ли? — удивился Андрей.

— О ней, — усмехнулся Сидор Евдокимович. — Чуть ли не пинками меня к вам погнала. Я, знаете ли, не суеверен, рассвета не дожидался, спать лег. Так и разбудила, и над душой стояла, пока собирался. Мол, барин переживает за невесту умирающую, как бы сам с ней рядом не лег. Хорошо, я на отшибе живу, а то уж вся деревня знала бы, что невеста ваша с болот вернулась.

Проводив врача и оплатив его услуги, прокрался-таки Андрей к Марине и еще раз убедился, что магическое истощение и впрямь прошло: ладонь, что держал у нее над грудью, чуть покалывало и обдавало теплым. Дыхание девушки было ровным и спокойным, лицо расслабленным.

А вот у него рука дрожала. Сейчас, когда уже не о чем было волноваться, когда стало понятно, что все обошлось и ничего непоправимого с Мариной не случилось, дрожь пробивала не только ладонь — все тело. Казалось, от облегчения впору рассыпаться на мелкие кусочки. Андрей и не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым и беспомощным. Вот же поганка! Довела!

Выпороть бы ее! Хворостиной. А лучше — крапивой из какого-нибудь дальнего угла сада, где жгучая зелень цветет пышным цветом, до упора наливаясь под солнцем вполне безобидным, но болезненным ядом. Выдрать и запереть!

Нельзя. Не простит.

Зато можно отстегать морально за то, что не пошла сразу домой, как собиралась, за то, что любопытство свое удовлетворять решила среди ночи. Дуреха! Ладно бы в болото, а то ж в туман этот чертов полезла! В туман, ни причины появления которого, ни свойств никто не знает до сих пор. Умные люди его сторонятся, а пигалица сама туда сунулась. Вот какого рожна⁈ Да он ее кандалами к учебникам прикует!

Чувствуя, что еще немного, и злость окончательно сметет остатки уставшего разума, и тогда он, Звягинцев, вот прямо сейчас разбудит девчонку и…

Андрей потряс головой, встал на подгибающихся ногах и тихо вышел из комнаты. Спать! Спать и ни о чем не думать. Завтра он станет разбираться с ее самоуправством. Все завтра. Заснул он, едва добравшись до кровати, даже косые лучи утреннего солнца, пробивающиеся в щель в шторах, не помешали.

Сны пришли мутные, пугающие: он бежал за Мариной и никак не мог догнать. А пробуждение оказалось и вовсе эпичным: где-то совсем близко, показалось даже, что буквально под окнами, оглушительно ревел медведь.

Схватив так и не убранное с вечера ружье, Андрей прильнул к окну. Уже изрядно поднявшееся солнце слепило, но вроде бы даже увидел мелькнувшую бурую спину.

— Вот же зараза! Скотина косолапая! — вызверился он, однако стрелять не стал, чтобы не разбудить все еще тихий