Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

Я закрываю чат.

Удаляю его.

И впервые за много недель чувствую не тоску, не выбор, не драму – а облегчение, такое чистое, что хочется смеяться.

На следующий день я иду по улице.

В шубе.

Снег хрустит.

Мне приходит сообщение.

От одного.

Потом от другого.

Я не открываю ни одно.

Потому что я занята: я опаздываю в Литературный институт и думаю о том, как странно устроена жизнь: два Александра, две страны, два будущих, а идти мне нужно совершенно в другую сторону.

Елена Завадская

Родилась в Казахстане в семье военнослужащего в золотой середине поколения бумеров. Далее география жизни проходила через республики Советского Союза – Узбекистан, Украину, Россию. Училась в Московском гуманитарном университете, работала преподавателем английского языка. В настоящее время живет в Германии, является слушателем литературных курсов Creative Writing School.

Белая птица в оранжевом небе

Свой первый экзамен на любовь к родине и матери я полностью провалила, когда мне не было еще и пяти лет.

– Скажи, Леночка, – ласково обратилась ко мне мамина сестра Мария, русская красавица с белой толстой косой вокруг головы, учительница истории в школе, – ты кого больше любишь: маму или Ленина?

Вопрос сбил меня с толку, я в растерянности молчала. Тогда уже мне был хорошо знаком этот дедушка Ленин. Я точно знала, что он не просто добрый и замечательный, но и очень великий. Мама даже иногда читала нам такие строки:

Да будь я и негром преклонных годов,

И то, без унынья и лени,

Я русский бы выучил только за то,

Что им разговаривал Ленин.

Я слушала с восторгом, теребя в руках любимую игрушку – резинового кучерявого негритенка, и представляла себе, как старый седой африканец сидит с букварем в руках и учит русский алфавит. Я-то уже к тому времени выучилась и писать, и читать, и вообще подавала большие надежды. Мама мне так и говорила: ты – наша надежда. Здесь надо заметить с высоты уже прожитых лет, что надежд родительских я так и не оправдала, как, собственно, тогда и надежду маминой сестры услышать от меня единственно правильный ответ.

– Ну скажи, Леночка, так кого ты больше любишь: маму или Ленина?

Взрослые замерли в волнительном ожидании. Мне совсем не хотелось врать, но пришлось.

– Ленина, – ответила я.

Тетя ласково меня пожурила.

– Ну что ты, деточка, маму, конечно, маму ты любишь больше. Мама же ближе, роднее. А Ленин хоть и велик, но с мамой он сравниться не может. Мне было тогда очень стыдно перед мамой, но она только обнимала меня и смеялась.

Мама всегда была такой – легкой, красивой, веселой. Шила себе платья из цветастых ситцевых материй, накручивала короткие волосы на бигуди и подкрашивала губы красной помадой.

Помню, однажды, еще в дошкольном нашем периоде, когда папа служил офицером в жарком Самарканде, мы с братиком и сестричкой решили сделать маме подарок на день рождения. Побежали по солнцепеку в галантерею, прилипая сандалиями к плавящемуся асфальту, и на карманные деньги купили оранжевую губную помаду, единственную в скудном ассортименте магазинчика. Когда мы торжественно преподнесли подарок маме, она почему-то вовсе не обрадовалась и отправила нас обратно в магазин сдать ненужный товар.

Прошли годы, и мама, вспоминая этот случай, ужасно себя ругала и упрекала в глупости и неблагодарности. Просто она была очень молода тогда и любила красный цвет, а не оранжевый. Хотя когда по радио грузинская девочка Ирма Сохадзе пела удивительную жизнерадостную песенку, мама тоже всегда подпевала:

Оранжевое небо, оранжевое море,

Оранжевая зелень, оранжевый верблюд.

Оранжевые мамы оранжевым ребятам

Оранжевые песни оранжево поют.

Но с красной помадой было строго. Иногда мама говорила нам так:

– Когда я умру, не забудьте мне подкрасить губы, чтобы я не была бледной, как смерть.

Мы пугались этих слов. Но мама смеялась и говорила, что здесь нечего бояться.

А как мама рассказывала истории и сказки! С пантомимой, песнями, а то и танцами. Она порой называла себя артисткой, но всегда добавляла – погорелого театра.

Чего только стоит ее рассказ о волке, который напал на нее по дороге домой и хотел отобрать наши гостинцы. Мы слушали, затаив дыхание.

– Идет на меня волк, зубами – щелк, оскалился и рычит… А я тоже на него вызверилась и зарычала: «Р-р-р»… Тут он раззявил свою пасть, чтобы меня съесть. Я быстро сунула руку в его рот до самого хвоста. – Мамино лицо становилось грозным, она резко выбрасывала руку вперед. – Вывернула волка наизнанку! – Дергала руку назад. – И вышвырнула его подальше! – Тут мамино лицо озарялось победной улыбкой под гром наших аплодисментов и ликований. Но была у мамы одна очень грустная чукотская сказка, которую мы не любили. Там расшалившиеся дети не заметили, что мама заболела и лежит в жару, не услышали ее просьб принести воды, сколько она ни просила. И тогда мама вдруг встала, оперилась, превратилась в белую птицу и улетела. А дети бежали за нею с водой в руках, но было слишком поздно, только вода расплескалась. Мама улетела.

Это была самая печальная сказка из всех, что мы когда-либо слышали. Мама говорила, что тоже могла превратиться в белую птицу.

Вот такой мама и была в жизни – как в сказке. Прекрасной и волшебной.

* * *

Наше детство прошло в Самарканде, где папа служил офицером, носил военную форму, погоны с золотыми звездами и фуражку с блестящей кокардой. Форма меняла цвета в зависимости от настроения и погоды. Зимой – серая шинель и высокие черные хромовые сапоги, летом форма цвета хаки, как среднеазиатские кузнечики. А в лучшие дни форма была цвета морской волны, что очень шло папиным голубым глазам.

Командовал папа в своей воинской части, а дома главной была мама. Погода маминых нарядов тоже менялась от настроений времен года. Зимой мама носила драповое пальто с меховым воротником и всегда мечтала о шубе – непозволительной роскоши. А летом в самаркандскую жару дома на маме был только раздельный купальник, она сама его сшила из ярких лоскутов. Когда вдруг раздавался в дверь неожиданный звонок, мама кричала: «Не открывайте, я в одних трусах!» – и бежала за халатом. Стройная, сильная и ловкая, командир нашего семейного корабля, в подчинении – трое детей и папа.

Папа уезжал