Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

Мама прожила еще три года. Все это время было отчаянной борьбой с надвигающейся на маму темнотой, отбирающей ее у нее самой и у нас. Эта черная мгла подползала то с одной стороны, то с другой, отщипывая кусками то мамину память, то способность думать, то вдруг атаковала приступами судорог или нестерпимой головной болью, отбирая у мамы зрение в одном глазу.

Медицина была бессильна. Одна больница сменялась другой, но доктора только разводили руками: мы не боги, ваша мама умирает.

Больничная палата в Шарите, где мне разрешили пребывать с мамой круглосуточно, стала прибежищем на последние мамины дни. Я отчаянно верила, что все еще может каким-то чудесным образом закончиться выздоровлением, но тьма сгущалась.

Младший медицинский персонал почему-то нервничал, заставляя держать окно в палате открытым круглосуточно. Несмотря на начало июня, погода была очень переменчивой и холодной. Ночная смена обязательно наведывалась в палату каждые три часа, делая мне замечания, если форточка была закрыта.

Я недоумевала, в чем же дело, когда вдруг пришло прозрение. Медсестры боялись, что после смерти мамы ее душа не вылетит в открытую форточку, а останется биться и метаться в стенах старой больницы, как заблудившаяся птица.

В последнюю ночь я укутала маму потеплей, поцеловала ее в щеку, и мама вдруг попросила открыть окно настежь.

– Я хочу полетать, – прошептала мне она.

Я все поняла и распахнула окно.

Мамина душа устремилась в свободный полет и теперь не знала ни боли, ни границ. Мама улетела навсегда и больше не оглядывалась, не искала дорогу обратно домой. Она превратилась в ту самую белую птицу, о которой рассказывала нам в детстве. Она кружила над родными местами, над цветущими вишневыми и яблоневыми садами, над маковыми полями и горными тюльпанами.

Солнце уже вставало, и небо стало оранжевым. Пришла моя сестра Алла, мы стояли у распахнутого окна и смотрели на парящую высоко в небе белую точку.

– Как же мы скажем об этом папе? – спросила я.

Максим Штерн

Родился в 1986 году в Москве. По образованию математик. По работе – предприниматель. Писать начал два года назад в стол. Пробует разные стили и жанры. Выпускник курса прозы CWS. Этот рассказ – первая серьезная публикация и финальная работа на курсе.

Шаланай

Шаланай волочила ногу с одиннадцати лет. Никакого нелепого случая. Никаких сказочек про падение с дерева. Хозяин. Старый ублюдок, управитель клана Морозного Ветра – кожаные сапоги с медными пуговицами и яшмовыми вставочками – раздавил ей голень, когда она преградила ему путь, сидя на тропинке и играя с журавликом из плетеного вереска. Наступил, как на таракана. Быстро. Точно. Кость треснула с влажным хрустом. Срослась криво, потому что до Шаланай никому не было дела. Один лодочник привязал ей две бамбуковые ветки грязной тряпкой. Больше из жалости, чем от умения. Шаланай хрипела и орала. А кость торчала под углом и напоминала всем, что она не человек, а порченое имущество. Так все и осталось.

После того дня шаг девочки превратился в жалкое кривое ковыляние – как у древней клячи, которую не прирезали из милосердия, а оставили медленно подыхать за сараем. И продавали потом дважды, как вещь поломанную и не слишком нужную. Треснувший горшок, что выбросить жалко. Первый раз швырнули в общую кучу с другими девками – гуртом и дешевле, и порченый товар не так заметно. Второй, когда хозяйка, не глядя ей в глаза, процедила: «От твоей хромоты мурашки по коже, клиенты жалуются».

Никто не видел, как рыдала она той ночью, сжавшись в углу на подстилке из щепок. Как впивалась зубами в кулак, чтобы не разбудить других всхлипами. Да может, кто и услыхал, какая разница? Все равно бы не заметил, как гладила она искореженную ногу, прося прощения за ненависть к ней.

Сейчас-то она была свободна. Давно уже откупил староста деревни. Отдал мало, почти ничего: два мешка брюквы и старого козла. Зачем? А Шаланай умела видеть дальше других. Говорили, что в ее левом глазу – сизом, мутном, как зимняя лужа во льду, – поселился дух-охотник. Первой заметила тогда, как прятался в яме хитрый тануки. Зверька изловили и после уж к Шаланай относились осторожно. Побаивались. Почти уважали.

А детей не было у нее. Появился однажды, но вырвала с корнем, как сорняк. Живот рос, под сердцем извивалась маленькая жизнь, крохотные пальцы царапали изнутри, как крысы в темном подвале. Знала, чья пустая кровь текла в этих венах. Знала, что ребенок родится уже мертвым для мира – без имени, без будущего, лишь с клеймом позора на лбу. Откуда у безродной деньги на знахарку? Решила все сама. Пустая яма за огородом, горькая трава, кровь, черный песок. И боль – не телесная, нет. Та, что дырявит внутри, как ржавый гвоздь, медленно вбиваемый в сердце – год за годом, десятилетие за десятилетием.

Иногда ночью, когда скрипели стены, в печи догорали головешки, а ветер поднимал с земли шишки и швырял в окна, Шаланай садилась, закрывала глаза и слышала тихий, глухой плач – то ли извне, то ли из себя.

– Ничего уж не исправить, – шептала она. – Ничего.

Все на Севере знают: мертвые дети плачут громче живых.

А кукла появилась в ее жизни пять лет назад. День базара, десятый день осени. Улицы – лужи жидкой грязи. Рыночные палатки обвисли тканевыми крышами. Шаланай ковыляла между рядами, сжимая в руке медяки, когда увидела его – старика с игрушками.

Сидел скрючившись. Сам словно ветхая глиняная игрушка в виде старика. Кожа – пергамент, покрытый сетью морщин. Белые волосы свисали сальными сосульками из-под штопаного синего капюшона. Глаза… едва виднелись – узкие щелки, затянутые мутной пленкой, как у слепца. Только слепыми они не были. Когда Шаланай приблизилась, щели расширились, и она увидела взгляд – острый, пронзительный. Добрый.

Вдруг в глубине ее сознания всплыла картина: лес, яма, полосатый хвост, детский голос: «Там! Там!», визг, огонь.

Она завертела головой, отгоняя наваждение, и внимательно оглядела прилавок. Красивые игрушки там стояли. Но куклы не ощущались для нее просто вещицами на продажу. Все они, застывшие в своих позах, казались наполненными чем-то неуловимо человеческим – как те шкатулочки с духами, что ставят на лесных дорожках.

Старик поднялся. Колени хрустнули, как сухие ветки. Он оперся на прилавок и стал смотреть только на сизый глаз. Не на хромую ногу, не на лицо. На глаз.

– Тебе нужна эта, –