Юность, 2026 № 04 - Журнал «Юность»

– Я же хотела…

– Ты – это она, а она – это он, – говорил Мудзин, и голос его становился громче, глубже. – А он – это ты. Каждая боль, которую ты причинила им, стала твоей. Каждая рана, что ты нанесла им, открылась в тебе. Вы связаны. Всегда были связаны. – Мудзин ткнул костлявым пальцем в лоб Шаланай. – А ты знаешь, как горел тот маленький тануки, которого ты разглядела двадцать лет назад? Помнишь, как его сожгли в той яме с ветками? А ты знаешь ту боль, что испытывает зверек, когда горит его шерсть?

Все на Севере знают: чтобы исцелиться, нужно пройти через самую страшную боль.

Шаланай опустилась на колени перед сундуком. Взяла куклу. Та была теплой, почти горячей, как живое тело.

– Исправляй, дура. Лечи, – повторил Мудзин, стоя за ее спиной.

Воздух наполнился запахом мокрых камней.

Она отрезала ножницами клок волос, засунула в кукольный живот, вдела черную нить в иглу. Руки дрожали, смола из глаза капала на распоротый живот куклы.

– Не хотела зла, – прошептала она. – Просто хотела, чтобы ты была целой. Как я никогда не буду. Не хотела зла.

Первый стежок. Боль пронзила ее собственный живот, будто кто-то всадил раскаленную спицу чуть ниже пупка. Шаланай вскрикнула, но продолжила.

Второй стежок. Третий. С каждым движением иглы боль усиливалась, и Шаланай чувствовала, как что-то рвется в ее собственном теле – не снаружи, а внутри. Где-то там – под кожей.

Она шила и шила, не останавливаясь, даже когда кровь из пальцев начала смешиваться со смолой из глаза и капать на пол. Кукольное тело под рукой пульсировало все сильнее, становилось горячее, ощущалось совсем живым.

Последний стежок.

– Вяжи, – прошептал Мудзин за спиной. – Зубами нитку кусай.

Она сделала узел, поднесла куклу к лицу и перекусила нить. В этот момент боль взорвалась в голове. Шершни с осами, всем растревоженным ульем, ударили изнутри в кости черепа, в глазницы, пытаясь вырваться наружу.

Шаланай завопила – дико, нечеловечески. Так она орала, когда лодочник привязывал бамбуковые ветки к ее изломанной ноге. Руками срывала тряпки с лица. Черный глаз начал пульсировать, расширяться. Через секунду из него вырвалось что-то. Не осы, не шершни. Бабочки. Сотни, тысячи бабочек – с крыльями цвета индиго, сапфира, полуночно-синего, как капюшон Мудзина. Они хлынули из черной глазницы бесконечным потоком, заполняя комнату, закручиваясь вихрем под потолком.

Старик открыл окно, и бабочки устремились туда. В тихую ночь. К дорожным фонарикам.

Шаланай почувствовала, как пустеет голова. Как исчезает боль. Как тело наливается жизнью. С последней бабочкой что-то вылетело из ее глаза – маленькое, черное, похожее на потухший уголек: упало на пол и задымилось.

Кукла в руках вдруг стала твердой и затряслась, глаза засветились ярче. Треск. Хруст. Звон. Глиняная головка раскололась, как орех, разлетелась осколками. Тряпичное тело сжалось и… распалось золой, пыхнув в лицо. А на коленях Шаланай сидел теперь енот. Нет, не енот – тануки. Маленький, пушистый, с насмешливыми глазами-бусинами и полосатым хвостом, которым он вилял, как собачка.

– Наконец-то, – сказал он, и голос его звучал обычно, как журчание деревенского ручья. – Ты хорошая тюрьма, но пора на волю.

Одним прыжком он оказался на подоконнике, оглянулся. В его глазах было что-то странное. Почти человеческое. Тоска? Благодарность? Сожаление?

– Боль нельзя закопать, Шаланай, – сказал тануки обычным голосом. – Она все равно прорастет. А я прощаю тебя… – И он выпрыгнул в ночь и… исчез.

Шаланай сидела на полу, ошеломленная, оглушенная. Слабой рукой провела по лицу. Обычные ресницы, брови. Глаза. Впервые за пять лет она чувствовала лицо своим. Тело своим. Даже искривленную ногу своей.

– Некоторые раны должны оставаться открытыми, чтобы зажить, – произнес Мудзин, опускаясь рядом с ней на колени. – Некоторые могилы должны быть разрыты. Некоторые боли должны быть прожиты заново, чтоб наконец уйти.

Руки старика коснулись ее глаз. Пальцы-корни вплелись в плоть, словно прорастая сквозь нее. Боль, мгновенная и острая, пронзила ее – но чистая, прозрачная, не отравленная. Целительная. – За огородом, – прошептал Мудзин. – Под черным песком. Пора.

Шаланай все поняла. Медленно поднялась. Шаг за шагом, тяжело опираясь на стены, подволакивая ногу, вышла во двор. Лунный свет заливал огород, превращая все в серебро. Она дошла до дальнего угла, где земля была темнее. Опустилась на колени.

Все на Севере знают: мертвые дети плачут громче живых, пока не успокоятся. Пока им не споют.

Когда Шаланай начала копать голыми руками, первые утренние птицы запели в ветвях, а ее глаза, впервые за много лет, стали влажными не от яда, а от самых обычных слез.

Все на Севере знают: иногда исцеление приходит, если идешь навстречу своему самому темному страху.

Пусть копает. Пусть плачет. Пусть поет с птицами. Песни, которые никогда не пела вслух.

У края леса, где тропинка встречается с тенями, стоит маленький полосатый зверь. Смотрит. Ждет. Виляет пушистым хвостом.

В его глазах – отражение нового дня.

Ведь все на Севере знают: новый день не отличает тех, кто прожил самую темную ночь своей жизни. Он приходит для всех.

Галия Гарифуллина

Гамма-кванты

Родилась в Казани. Окончила факультет зарубежной филологии Казанского федерального университета. Выпускница литературных мастерских Creative Writing School (рецензенты Алексей Евдокимов, Роман Сенчин). Публиковалась в журналах «Пашня», «Идель».

Нормальные люди в деревню едут, чтобы слопать всю клубнику, натырить у соседей яблок и искупаться в речке. Ну, если не повезет – таскаться по огороду с лейкой. Зачем в деревню едем мы? Поздравить деда с тем, что он наконец изобрел машину времени. В каком дурдоме я живу.

Когда дед позвонил папе и ошарашил его радостной новостью, я сразу понял: все. Шарики за ролики, вызывай санитаров. Но папа, вместо того чтобы кинуться набирать номер скорой, стал расспрашивать, на каких частотах машина времени работает. И потом еще мне втирал этот бред: гамма-кванты, бета-штампы. Я уже не знаю, может, он тоже с ума сошел.

Вика сказала: «Сужу как врач, папа абсолютно вменяем». Ага, как врач. Она косметолог! К ней клиентки приходят: надуйте губы, сдуйте губы, вколите в лицо сыворотку из улитки. Не уверен, что Вика вообще часто видит вменяемых людей.

И вот уже третий час мы ехали в эту дурацкую деревню. Повезло только маме: у нее смена на майских. Интернета на трассе нет. «Наконец-то поживешь реальной жизнью, воздухом подышишь», – твердил