Лиходеева 2. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

из дома, я чувствовала себя как в коконе. Лука же, напротив, вошел в роль идеально: он шел размеренно, чуть склонив голову, а его лицо приняло выражение такой глубокой и печальной мудрости, что любая старушка на улице немедленно захотела бы покаяться ему во всех смертных грехах. Он был красив и в этом облачении. Не просто красив, а великолепен.

Лавка старьевщика Исайи находилась в глубоком дворе-колодце. Над входом висела заржавевшая вывеска с изображением ключа и подсвечника. Стоило нам переступить порог, как на нас обрушился запах столетней пыли, нафталина и чего-то едкого, похожего на старое прогорклое масло.

Лавка была огромной. Это был настоящий лабиринт из завалов мебели, наваленных друг на друга сундуков, штабелей картин в тяжелых рамах и гор тряпья. В глубине, за конторкой, сидел маленький человечек, чей нос почти касался учетной книги.

— Мы от святой церкви, — гулким, «намоленным» баритоном произнес Лука. — Пришли по твоей нужде, сын мой.

Старьевщик вскинул голову. Его глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели.

— Ох, отцы... то есть, господа святые! Наконец-то! Грош мне цена, если я не знаю свою лавку, — он выскочил из-за конторки, заламывая руки. — Исайя я, сорок лет здесь торгую! Каждую пуговицу в лицо знаю! А тут... беда, просто беда.

— Излагай суть, — сухо бросила я, стараясь подражать суровому тону монахинь из провинциальных обителей.

— Вещи пропадают! — зашептал старик, оглядываясь на тени за шкафами. — Вот вчерась: поставил самовар на полку, медный, тульский. Повернулся за тряпкой — нету! А через час нахожу его в другом конце залы, внутри старого буфета. И ладно бы один раз! Кресла гуляют, зеркала местами меняются... Я к отцу Федору бегал, он кадил-кадил, полведра воды святой вылил — без толку. Говорит, не его это профиль. Бесовщина, говорит, хитрая пошла.

Я прошла вглубь помещения, незаметно касаясь пальцами спинок стульев. Узда на моем бедре, скрытая под широкой юбкой, вдруг стала ледяной.

— Он не врет, Стражница, — раздался в голове голос Лиха, на этот раз без капли сарказма. — Тут пахнет не одержимостью. Тут пахнет вещицей одной, очень и очень древней. Вещи не гуляют сами по себе. Их тянет то, что у него хранится недавно.

Я взглянула на Луку. Он тоже замер, принюхиваясь к воздуху, и его «святое» лицо на мгновение исказилось хищным оскалом, который он тут же спрятал за кротким вздохом.

— Исайя, расскажи-ка нам, — мягко начал Лука, — не покупал ли ты в последнее время что-то особенное? Что-то... из очень старых домов? Старьевщик задумался, потирая лысину, и вдруг побледнел.

— Да вот... неделю назад принесли зеркало из особняка на окраине. Сказали — фамильное. Я его в дальнюю каморку убрал, хотел починить немного, да времени не оказалось.

— Веди, — отрезал Лука. — Показывай свое зеркало.

Старик-хозяин, суетливый и плешивый, в засаленном лапсердаке, уводил нас вглубь чулана, то и дело оглядываясь на Луку, облаченного в строгую рясу священника, и на меня — в глухом монашеском одеянии.

Мы двигались вглубь лабиринта, и мне показалось, что тени между шкафами стали гуще и начали медленно сползаться нам вослед, отрезая путь к выходу.

Глава 19

— Оставь нас, сын мой, — густым баритоном протрубил Адексей, возложив руку на плечо старьевщика, как только мы остановились в нужном месте.

— Молитва тишины требует и... отсутствия свидетелей.

Старик, недоверчиво осмотрев нас еще раз, выкатился из чулана. Мы остались в тесном пространстве, заваленном хламом. В центре, прислоненное к стене, стояло огромное напольное зеркало в тяжелой дубовой раме, накрытое пыльной мешковиной.

— Ну, стражница, — Лука подошел к артефакту, — открывай свой ящик Пандоры.

Я сорвала ткань. На нас взглянула бездна. Зеркало было старое, с легкой патиной по краям, но удивительно чистое в центре. Я видела свое бледное лицо, темный плат монашки, свои усталые глаза. Но когда я перевела взгляд на Луку, по спине пробежал ледяной пот. Рядом со мной стояла пустая черная сутана. Плечи были расправлены, рукава двигались, но там, где должно было быть лицо Алексея, зияла пустота, заполненная лишь отражением противоположной стены.

— Твое самолюбие не пострадало? — съязвила я, стараясь скрыть дрожь. — Тебя даже стекло не признает.

— Это возмутительно, — буркнул Лука, поправляя невидимыми руками воротник. — Я на эту сутану потратил последние деньги, и очень хотел бы знать, идет мне наряд или нет, а она... Зеркалица! А ну, выходи, стеклянная девка! Покажи личико, а не этот гардеробный шкаф!

Зеркало молчало. Лишь пылинки танцевали в луче света.

— Дурак ты, рогатый, — вдруг прозвучал в моей голове знакомый скрип Лиха. — Она тебя брезгует. Для неё ты — вонь из подполья, накипь серная. Отойди, дай я поговорю.

Узда на моем бедре дернулась. Лихо, используя мою связь с артефактом, вдруг выкрикнуло в зеркальную гладь какие-то резкие, картавые слова на языке, который не был похож ни на что и, если описать его, складывалось ощущение, будто по бетону трут битым стеклом.

Гладь зеркала дрогнула, пошла рябью, как вода от камня. Из глубины, сквозь моё отражение, проступила фигура. Это была женщина — тонкая, почти прозрачная, с волосами цвета ртути. Её лицо было симметричным до жути, а глаза — совершенно плоскими. Она окинула нас взглядом, в котором читалось бесконечное высокомерие.

— Трое, — выдохнула Зеркалица, и её голос отозвался звоном хрусталя. — Одна — с меткой крови, другой — пустая оболочка из бездны, третья — тень в кожаной петле. Погань вы... вся троица. Давно такой грязи в моем доме не было.

— Сама ты погань, — огрызнулась я, потянувшись к узде. — Еще одно слово, и я отправлю твои осколки за Предел. Там как раз не хватает таких честных женщин, как ты. Будешь чертям правду говорить – они очень в этом нуждаются!

— Стой, Аня! — Лихо зашептало мне прямо в ухо. — Не гони её. Она — сокровище. Да, вредная, да, гордая. Но она не любит нечисть в сто крат сильнее, чем ты. Любой бес, как бы он ни прятался, какую бы личину ни нацеплял — перед ней голый будет. Она не покажет его маску, она покажет суть. Сутану вон видела? С ней ты ни одного полукровку в Петербурге не пропустишь.

— Она опасна, Анна! — Лука замахал руками перед зеркалом, отчего сутана в отражении задвигалась,