Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

приехал лидер меньшевиков И.К. Церетели просить освободить арестованных офицеров или хотя бы часть их. В ответ услышал вопли толпы: «Все они кровопийцы! Их надо всех перестрелять!»

16 (29) мая Кронштадтский совет принял постановление, где говорилось: «По делам государственного порядка вступаем в непосредственные отношения с Советом рабочих и солдатских депутатов города Петрограда». Фактически это означало, что Кронштадтский совет является единственной властью в городе и крепости.

Отпевание в Морском соборе жертв революции. Март 1917 г.

Постановление возмутило даже Ленина: «…декларирование Советской власти в одном Кронштадте, сепаратно от всей остальной России, это утопия, это явный абсурд».

Таким образом, ещё в мае 1917 г. кронштадтские матросы реализовали лозунг «Советы без коммунистов».

Разумеется, в мае 1917 г. коммунисты в Советах были, но они не играли решающей роли. Вот характерный пример. 1 мая 1917 г. собрание личного состава форта «Красная Горка» постановило: «Тактика Ленина у нас сочувствия не вызывает, и борьбу с германским империализмом мы прекращать не собираемся».

Дело в том, что форт «Красная Горка» находился в глубочайшем тылу. Его орудия никогда не стреляли по немцам и не будут стрелять в дальнейшем. Сидит гарнизон «Красной Горки» в тёплых казармах, получает хороший паёк и готов «продолжать борьбу с германским империализмом» ещё много лет.

Совмещённые в едином бетонном массиве 6-дм и 10-дм батареи форта «Красная Горка». На переднем плане слева — бронебетонная командирская будка. Апрель 1914 г.

С середины апреля 1917 г. Лариса Рейснер стала регулярно посещать знаменитый цирк «Модерн». Представлений после начала революции не было, зато ежедневно и даже по несколько раз в день проходили митинги, собрания, публичные лекции. Выступали представители от 17 политических партий. Один из плакатов гласил:

Чтобы дать отпор буржуазной скверне,

Спеши, товарищ, на митинг в «Модерне».

Цирк обычно набивался до отказа. Среди выступавших были Ленин, Троцкий, Луначарский. Выступал и Фёдор Раскольников. Есть версия, что именно в театре «Модерн» с ним и познакомилась Лариса.

О митингах апреля 1917 г. Рейснер писала:

О, крики птиц, из улиц душных,

С высоких и пустынных крыш,

Впервые падающих в тишь

Лучин воздушных.

Апрельских бледных первых трав

Блаженное изнеможенье:

Они немеют на мгновенье,

Свет увидав.

…И, наконец, всего пьяней

На площади когда-то лобной,

Разлив толпы громоподобной

И смерть над ней.

С декабря 1916 г. Лариса сотрудничала в журнале «Летопись», основанном Максимом Горьким в 1915 г. Среди авторов Юлий Мартов, Анатолий Луначарский, Александра Коллонтай, Михаил Покровский. В отделе художественной литературы печатались Иван Бунин, Сергей Есенин, Владимир Маяковский и др.

Параллельно Горький издавал и ежедневную газету «Новая жизнь» с теми же авторами.

Василий Шухаев. Портрет Ларисы Рейснер — красная роза революции. 1915 г. Музей Серебряного века в Доме В.Я. Брюсова

Писательница Галина Пржиборовская рассказывает о работе Ларисы в «Новой жизни» и «Летописи»:

«“Новая жизнь”, организованная М. Горьким весной 1917 года, как и журнал “Летопись”, им же организованный в декабре 1916 года, подарили Ларисе друзей и множество знакомых. Из друзей — Михаил Кольцов, Исаак Бабель. С Александром Бенуа, Владимиром Маяковским, Виктором Шкловским, Анатолием Луначарским, сотрудниками “Летописи”, она вскоре будет работать в Художественной комиссии по охране памятников культуры. Находилась редакция “Новой жизни” на Невском проспекте, 64, затем на Моховой, 33, во дворе Тенишевского училища».

Один из тех, кто бывал в «Летописи», оставил свои воспоминания о Ларисе. Это Алексей Алексеевич Демидов, который писал в 1916 году роман «Жизнь Ивана»:

«В комнате было несколько человек, когда я поздоровался с секретарём редакции Галиной Константиновной Гиммер-Сухановой. Мое внимание обратили трое: очень красивая сероглазая девушка, с правильными чертами лица, напоминавшая Мадонну Рафаэля, но по-питерски изящно одетая; молодой человек с густыми, длинными черными волосами с пробором сбоку и огромный мужчина, громко басивший Галине Константиновне:

— Да что мне Горький?! Горький, Горький, Горький, я сам — Маяковский!..

С уст Ларисы Рейснер, то и дело озарявших лицо милой улыбкой молодости и здоровья, светили слова, ясные, сочные, проникнутые радостью жизни. Но в лице светилась строгость высококультурного, ценящего свои достоинства человека. Темно-русые волосы на ней были причесаны гладко. Белая кофточка, безукоризненно отглаженная, заставляла глаза разбегаться по изящной, оригинальной отделке. Длинный галстук был просунут за поперечные узкие прорези…

После 2–3 встреч в редакции я побывал дома у Ларисы Михайловны. В столовой, где я был принят, кроме нее были её родители, брат — высокий юноша и писатель Чапыгин. На столе в вазе стояли живые цветы. Лариса Михайловна сидела на широком, мягком диване, беззаботно откинувшись к спинке…

Слушая рассказ, я смотрел то на Ларису Михайловну, то на большой чудесный её портрет, висевший на стене, и подумал, что он выполнен художником не ради заработка, а из восторга перед её красотой.

Разговор вился о революционных событиях, и все делились впечатлениями. Отец рассказывал об успешном выступлении на митинге с Рошалем и о предложении писать книги для масс. Лариса Рейснер сказала: “Ведь папа социалист. Правда, ему трудно ограничить себя рамками одной партии, но все же он имеет такого друга, лично знакомого, как Карл Либкнехт”.

…Даже на Невском проспекте, видавшем немало женской красоты, Лариса Михайловна, я видел, обращала на себя внимание, — люди то и дело зорко всматривались в её лицо и многие встречные оборачивались, чтобы ещё полюбоваться на профиль этой Мадонны…

В театре слушали Шаляпина. Говорили о том, как была бы прекрасна жизнь, если бы все люди стали культурными, тогда могло выявиться все богатство внутреннего мира человечества и развиться внешняя красота и мощь людей… (Такие же мысли высказывал М. Горький, считая, что революция должна в первую очередь заняться культурой для всех.)

Как-то встретил я её в редакции в тревожные июльские дни 17 года. Она с трепетом рассказывала, что слышала об ожидавшихся событиях, выражала надежду, что пролетариат победит, и потом вдруг запнулась, посмотрела на мои золотые погоны, на новенькую шинель, задумалась и с грустью сказала: “А что, если люди вот с такими погонами нас всех перестреляют?”

Последний раз в Петрограде я видел Ларису на празднике по случаю годовщины журнала “Летопись”, устроенном в комнатах редакции [конец декабря 1917 года]. На торжество должно было придти много народу… Петь должны были Шаляпин и два знаменитых итальянских певца, гастролировавших в Петрограде, которых обещалась привести жена