Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

Раскольников и Рейснер выехали на фронт в Казань. Позднейшие «летописцы» подвигов Ларисы утверждает — «с мужем». Увы, никаких свидетельств, что она регистрировала свои отношения с Раскольниковым или ещё с кем-либо, нет. Другой вопрос, что позже, в письмах, и Лариса, и Фёдор называли друг друга мужем и женой.

27 июля Раскольникова назначили командующим всей охраной и обороной водных путей на Волге.

7 августа рабочие Ижевских и Воткинских заводов подняли мятеж против большевиков. Советские историки об этом предпочитали помалкивать. А в начале 1990-х эти же дяди и тёти порвали свои партбилеты и начали превозносить «Ижевский и Вятский мятеж» до небес. На самом же деле это весьма любопытная история.

Рабочие Петрограда, Москвы, Киева, Одессы и других городов при Николае II жили в нищете, в одной комнате рабочей казармы ютились по две и более рабочих семей. И не по наущению британской и японской разведок, как нас уверяют вальяжные кинорежиссёры, а от беспросветной нужды рабочие Петербурга 9 января 1905 года пошли просить царя о помощи и попали под огонь магазинных винтовок гвардейских полков.

А вот рабочие казённых заводов Горного ведомства жили совсем иначе. Возьмём, к примеру, Мотовилихинский орудийный завод недалеко от Перми. В 1908–1913 годах рабочие трудились в цехах только четыре зимних месяца, а далее уходили в восьмимесячный отпуск.

Работяги занимались приусадебными участками, скотиной и птицей, а потом продавали сельхозпродукцию, иной раз и спекулируя. Имея собственных лошадей, занимались извозом. Часть комнат в своих просторных домах сдавали в наём приезжим невысокого ранга. Естественно, охотились, рыбачили и т. д.

Короче, ели от пуза и жили припеваючи. Так это не по Марксу! Совершенно верно! Это вам не «Капитал», это — Россия. Страна лихорадочно готовилась к мировой войне, а генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович запретил давать заказы главному поставщику артиллерии Российской армии — Мотовилихинскому заводу.

Ларчик открывался просто. Французская фирма Шнейдера решила по дешёвке купить Мотовилихинский завод. Сергей любил деньги, но ещё пуще их любила его метресса Матильда Кшесинская. Скромная балерина построила огромные дворцы в Петербурге, в Стрельне и ещё два — на Лазурном Берегу. Поэтому и стал генерал-инспектор артиллерии банкротить Мотовилихинский завод.

Если бы, к примеру, без казённых заказов остался Петроградский орудийный завод, то он разорился бы через полгода, а рабочие бы взбунтовались. Но Петроградский завод и даром не нужен был господину Шнейдеру.

Руководство Мотовилихинского завода пыталось поддерживать предприятие на плаву заказами на стальные и чугунные поковки для разных заводов, постройкой малых пароходов для камских купцов и др. А жалованье начальству шло в полном объёме — завод-то казённый. И с весны до поздней осени начальники уезжали кто в Крым, кто на Кавказ, кто в Париж. Губернское и городское начальство в дела Мотовилихи не совалось, дабы не конфликтовать с Горным ведомством. А русский мужик — вредный персонаж. Как его начальство оставит без присмотра, он сразу начинает богатеть.

Кроме того, Шнейдеру не повезло — в Мотовилихинский завод без памяти влюбился британский пушечный король Альберт Виккерс. Обратился он за помощью к соседу по имению. А соседом был великий князь Михаил Михайлович, родной брат Сергея и брат Альберта по ложе. Миш-Миша, как его звали в семье, Александр III выслал из России за женитьбу на внучке А.С. Пушкина графине Софии фон Меренберг.

И вот началась «братоубийственная» война за Мотовилихинский завод. Но тут гимназист Гаврила Принцип пальнул в эрцгерцога Фердинанда, и Мотовилихинский завод вновь стал главным поставщиком артиллерии русской армии и так и остался в Горном ведомстве.

Не менее безбедно, чем в Мотовилихе, жили рабочие оружейных заводов Ижевска и Воткинска. Их побочные заработки были соизмеримы с казённым жалованьем.

Октябрьскую революцию ижевские и воткинские рабочие встретили с энтузиазмом — мол, жить станем ещё лучше! Организовали отряды Красной гвардии. Однако весной 1918 года к ним понаехали комиссары из голодного Петрограда. Они изумились — а где же пролетариат? Это не рабочие, это — буржуи! Немедленно раскулачить!

Какие-то промыслы рабочих были обложены огромными налогами, другие вообще запрещены. Забыли товарищи комиссары, что только один Ижевский завод выпускал 2500 винтовок Мосина за сутки!

Ижевский оружейный и сталеделательный заводы. Около 1916 г.

Рабочие разозлились, взяли винтовки и 8 августа 1918 г. вывели в расход всех комиссаров. Далее были для защиты городов сформированы Ижевская и Воткинская народные армии — всего около 15 тысяч человек. Знамёна остались красные, те же, что были в Воткинской и Ижевской Красной гвардии. Да и сами красногвардейцы почти полностью записались в народные армии. Песни под гармошку пели, естественно, те же — «Варшавянку», «Марсельезу», «Интернационал».

Ну а наступавшие белочехи и белогвардейцы (так называемая «Народная армия») 6 августа взяли Казань.

Лариса Рейснер писала родителям:

«Мои радости, дело было так. Вы, наверное, знаете, что из проклятой Казани мы ушли вполне благополучно. Я с печатями и важными бумагами в 6 часов (со мной были оба Миши), и Федя в 9 часов уже с боем, в последние минуты пробился к шоссе. Через 3 дня мы были в Свияжске (в штабе) — о Феде стало известно, что он попался в плен и сидит в Казани. Тогда мы с Мишей взяли лошадей и пробрались в Казань вторично. Поселились у пристава — черносотенца, и всё шло хорошо. Часами (с забинтованной головой) торчала в их штабе и очень скоро выяснила, что Федя спасся.

К сожалению, Мишу по доносу соседа из гостиницы узнали и арестовали где-то в городе. Нет его день, нет два, я без гроша денег, без паспорта. Пристав настоятельно предлагает проводить меня в штаб “для справок”. Пришлось пройти. В штабе, где я часами справлялась о мифических родственниках, меня сразу узнали. Сравнили фамилии — не сходятся. Ваш паспорт? Нету. Начался ужасающий, серый, долгий допрос. Допрашивал японец-офицер. Никогда не забыть канцелярию, грязный пол и вещи уже “оконченных” людей на полу по углам. Целые кучи.

На минуту мой палач ушёл в соседнюю комнату, направо за прокурором. У часового потухла папироска, он вышел закурить налево. Осталась большая, заколоченная войлоком, зимняя дверь посередине. Я её рванула, вырвала с гвоздями и оказалась на лестнице, потихоньку сошла вниз, сорвала с головы бинты, попала на улицу. Тихим шагом до угла, потом на извозчика. Куда же, Боже мой, ехать? И вспомнила Булыгина, белогвардейца, с которым ехала когда-то в Казань. Застала дома — они дали мне платье кухарки, 5 рублей, и я скоренько побежала к предместью. В четырёх верстах, отшутившись неприличными шутками от двух патрулей, набрела на нашу