Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

У меня отпустило под рёбрами так, что я чуть не засмеялся вслух.

Она лежала на спине, руки поверх ремня, голова чуть повёрнута к проходу — привычная поза слушающей. Стриженая под машинку, тощая, с торчащими ушами. Двенадцать лет. Ни морщинки усталости на лице, которую я помнил вчера.

— Много слышишь? — спросил я.

— Слишком. — Она поморщилась. — Четыреста человек дышат, двенадцать пар сапог, часы на стене, вода в трубах. Тут всё живое и всё гремит. Я отвыкла.

— Привыкнешь.

— Знаю. — Она помолчала. — Марк. Я слышу лекарскую в правом крыле. И оттуда несут наших.

Я похолодел.

Ариану укладывали отдельно. Детей благородных домов клали в другой ряд, за перегородкой, — пусть даже весь их род ходит в опале.

Я задрал подбородок.

Ремень поперёк груди. Пряжка сбоку, у левого локтя, — казённая, простая, с язычком. Я вывернул кисть, нащупал, поддел ногтем. Два года я вскрывал куда более неприятные вещи куда более разбитыми руками.

Пряжка щёлкнула.

— Куда, — обернулся на звук Ланге. — Лежать!

Я сел. Мир качнулся и поехал вбок, в ушах загудело, к горлу подкатило. Тело было лёгкое, короткое и пустое, будто из него вынули два года. Я переждал, стиснув зубы, и стащил ремень с ног.

— Сольвей, — сказал я. — Ариана Сольвей, лоденская партия. Где она?

Ланге моргнул.

— Не положено разговаривать про других вводных.

— Она не проснулась?

— Я сказал: не положено.

Я встал.

Пол ушёл из-под ног, я поймал спинку койки, но устоял. Босые ступни на холодном кафеле — узкие, детские, без единой мозоли, которые я натирал два года. Мозоли остались там, на подошвах, которых больше нет.

— Слушай сюда, — сказал я тихо и очень внятно. — Она не проснулась, потому что её на той стороне рвали три раза, и последний — четыре дня назад, в бок, до кости. У неё жар. У неё гниёт рана над бедром, и её надо вскрывать и чистить прямо сейчас, а не после обхода. Скажи это лекарской своими словами. Скажи, что видел рубцы на мне, и спроси себя, откуда бы им взяться за три ночи на чистой простыне.

Он глядел на меня снизу, сидя на корточках у соседней койки, и не двигался. Перо в его руке подрагивало точно так же, как два года назад.

— У неё нет опекуна в таборе, — добавил я. — Дом Сольвей в опале, за неё некому просить. Её положат в очередь последней. Ты это знаешь, и я это знаю.

Ланге поднялся. Оглянулся на мостки, где ходил старший.

— Имя ещё раз.

— Ариана Сольвей.

Он записал. Крупно, поперёк графы, испортив себе аккуратную страницу.

— Стой здесь, — сказал он и пошёл в правое крыло. Не побежал — пошёл быстрым служебным шагом, каким ходят, когда очень не хотят, чтобы это выглядело как беготня.

Я остался стоять между рядами, босой, в казённой рубахе до колен, и меня трясло.

Имя. Вот на что клюнула казённая машина. Не рана, не жар, не мои слова — фамилия старого дома, которую полагается записывать полностью. Два года я таскал на шее чужие имена, потому что больше было некому. Оказывается, имя работает и здесь. Просто платят за него другой монетой.

Сзади скрипнули ремни.

— Хорошо сказал, — заметила Сандра. — Врал складно.

— Я не врал.

— Ты не сказал ему, что рана у неё справа, а не над бедром. — Она чуть двинула плечом. — Он побежал. Поверил, выходит.

— Пусть проверяет на месте. Главное — пошёл.

* * *

Потом я вспомнил про кулак.

Стоял, держась за спинку койки, и вдруг разжал левую ладонь — ту самую, которую целую вечность назад стискивал на другой стороне мира, когда шагал в столб света.

В ладони было пусто.

Красные полумесяцы от ногтей. Грязь в складках кожи. И больше ничего.

Меня повело. Я сел на койку, потому что ноги решили за меня.

Вот и всё, значит. Никакого чёрного песка, никакого хитина, никакого богатства из сна, за которое я платил кровью, зубами и чужими жизнями. Ходоки таскают из областей грёзный янтарь и сонную сталь, а приютский дурак вынес из двухлетнего ада пустую ладонь и красивые шрамы. Смешно.

— Ты чего замолчал, — сказала Сандра.

— Ничего.

Я стиснул зубы и полез рукой за ворот рубахи.

Пальцы наткнулись на кожаный шнурок.

Я потянул. Наружу вышли четыре жестяных номерка — потемневшие, с обмятыми краями, звякнули друг о друга знакомо и глухо. И следом, тёплая от тела, выкатилась старая костяная фишка с выжженным знаком.

Я сидел и смотрел на них.

Они были здесь. Они перешли.

— Марк, — сказала Сандра, — у тебя жестянки звенят. Все четыре.

— Все четыре, — подтвердил я.

Я осторожно повёл плечом. Что-то в рубахе сместилось и кольнуло рёбра. Я оттянул подол, сунул руку и вытащил свою тряпицу — грязный, чёрный от песка лоскут, свёрнутый жгутом. Развернул на колене.

Чёрный песок изнанки лежал горсткой на белой казённой простыне.

Он был настоящий. Мелкий, тяжёлый, с искрой на изломе, — тот самый, что остаётся от убитых тварей и которым я гасил свой долг. На белом полотне он смотрелся чуждо и упрямо.

Я запустил пальцы дальше и вытащил остальное.

Два жала гнездовых сторожей, каждое с мою ладонь, чёрные, с бурым лаком у основания, — по пять-шесть крон за штуку у любого скупщика, который не задаёт вопросов. Кусок клешни, тяжёлый, фунта на три, — хитин под серым светом отливал зелёным. Три пластины помельче, снятые с падальщиков ещё до лощины. Костяной резец, которым я убил первую тварь тьмы, стёртый и обмотанный тряпкой у рукояти.

Я разложил всё это на простыне и посчитал.

Шестьдесят пять крон.

Может, семьдесят, если торговаться зло и не с первым встречным. Брам получает столько за полгода в приюте. Три месяца сытой жизни для троих. Лекарь для Арианы — настоящий, с инструментами, а не казённая тётка с обходом.

Смешные деньги для наследника дома Норда. Целое состояние для номера восемьдесят шесть.

А потом я нащупал под коленом, в складке простыни, последнее — и вытянул за рукоять кривой бронзовый серп. Кхопеш. Тот самый, снятый с телесной твари в мёртвом городе, с зазубриной у самого сгиба, где он однажды поймал жало.

В зале Дома Первого Сна, на белой койке, под синим ночником, лежал бронзовый меч мёртвого Кемета.

И был он не менее настоящим, чем моя рука.

* * *

Я сидел над этим барахлом и наконец понял, что меня трясёт вовсе не от слабости.

Если перешёл песок — значит, перешло всё.