Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Кто дошёл с тобой до края?

— Двое. Сандра и Ариана Сольвей.

— Кто вёл отряд?

Хороший вопрос. Правильный ответ был один: «слепая». Это она слышала то, чего не чуял никто из нас, и вывела нас из таких завалов, где я положил бы всех троих в первую же ночь. Но за правильным ответом немедленно последует следующий вопрос, за ним ещё три, а в конце этой лесенки — слепая девочка в казённой камере, из которой без пощады вытягивают, чем именно она полезна казне.

— Я вёл, — сказал я.

— Ты, — повторил он без единой интонации. — Приютский пацан двенадцати лет, без науки и знания уклада.

— Двенадцати мне было там в первую ночь.

Он снова сделал знак писарю. Перо заскрипело по сухой бумаге.

* * *

— Теперь дар, — сказал Ленц. — Показывай, с чем вернулся.

Вот оно. Самое главное.

Я сидел на деревянном табурете, под двумя яркими окнами, перед двумя смотрителями и писарем с занесённым пером, и внезапно осознал, что забыл, как это делается по-человечески. Два года на той стороне я решал все беды одним и тем же способом. Позвать изнутри. Открыть ладонь. И оно приходило.

И оно пришло сейчас.

Я даже не успел толком сообразить — просто подумал «ну давай, покажись», как думал каждую ночь на гряде, и под кожей левой руки немедленно шевельнулось густое, тёплое, готовое к бою нутро. По мокрому кафелю от ножек табурета потянуло лютым, могильным холодом. Тень под дубовым столом писаря вздрогнула, натянулась и на волос поползла вбок — против света из окон.

Я стиснул зубы и с такой силой прикусил щёку изнутри, что в рот брызнула горячая, солёная кровь.

Стоять. Стоять, тебе сказано! Назад!

Тьма замерла на середине броска — точно голодный пёс, которого рванули за строгий ошейник у самой миски с мясом. Постояла, подрагивая. Нехотя, оседая, ушла обратно под кожу, оставив после себя навалившуюся тяжесть в левом запястье и сухой, душный звон в ушах. По спине под накрахмаленной рубахой потекли струйки горячего пота.

— Что с тобой, парень? — строго спросил поверщик.

— Слабость, — выдавил я. Голос вышел сиплым, дребезжащим, и это была чистая правда. — С самого утра мутит. Воды бы.

— Лекарскую позвать?

— Нет. Сам сижу.

Я разжал кулаки. Ладони были липкими и мокрыми от пота.

Вот тебе и первый урок новой жизни, Марк. Два года ты учил эту дрянь отзываться на каждый мысленный зов — и выучил на свою голову. Теперь придётся учить её обратному. И учить быстро, потому что в этом мире везде светло и в каждой комнате прорублено по два окна.

— Показывай дар, — настойчиво повторил Ленц.

— Мне нужна вода, — проговорил я, утирая губы рукавом. — Или вещь, где она закрыта.

Он хмыкнул, подошёл к шкафу, отпер нижний ящик железным ключом и вынул три абсолютно одинаковые фляги — жестяные, казённые, с плотно завинченными пробками. Поставил их передо мной на кафель в один ряд.

— Которая полная?

Старая проверка. Фляги стояли одинаковые, жесть глухая. Трогать руками он мне не предложил.

Я закрыл глаза.

Два года я искал воду в мёртвом песке, где её не было вовсе. Я учился находить её по слепням, по цвету ночного наста, по тому, как холодеет ложбина за час до рассвета. А потом перестал искать глазами, потому что оно стало приходить само: особое тянущее чувство под ложечкой, вроде того, каким чуешь чужой дурной взгляд в затылок. Вода откликалась.

Здесь она отозвалась мгновенно, и её было слишком много. Слева, за дверью, стояло целое ведро с ледяной водой. Дальше по коридору умывальный бак. Под кафелем где-то глубоко проходили чугунные трубы, и в них стояла и ждала тяжелая вода. Здание было пропитано водой, как старая губка. После двух лет в Песках от такого изобилия у меня на мгновение темнело в глазах.

Я отсек лишний гул и нащупал три маленьких пятна прямо перед собой на полу.

— Средняя фляга полная. Правая — абсолютно пустая. В левой на два пальца от дна, но там не вода.

— А что там?

— Не знаю. Оно мокрое, но тяжелее воды и… мёртвое. Как отработанное масло.

Поверщик молчал ровно три секунды.

— Спирт.

Он нагнулся, поднял левую флягу, отвинтил пробку и наклонил над горстью. Понюхал. Потом выпрямился и посмотрел на меня совершенно иными глазами: так скупщик на краденом рынке глядит на вещь, которую вытащили из рваного мешка и которая оказалась вдесятеро дороже, чем он рассчитывал дать.

— Сколько в средней?

— Полная почти до самого горла. Пальца на полтора не долито.

— А в умывальном баке в конце коридора?

— Больше половины. Точнее не скажу — я к нему не приглядывался.

Поверщик медленно завинтил пробку фляги.

— Писарь, — проговорил он. — Вноси в реестр: дар воды. Не просто чует — мерит объём.

* * *

Он ещё что-то долго говорил про глубины службы, про лестницу чинов, про то, что первая ступень называется Кромка и что её вносят в бумаги всем, кто выжил из-за врат и вернулся с подтверждённым даром. Что ровно через год будет повторная поверка в главном управлении, а там уже видно будет, куда кого пристроить. Я слушал его ровный голос вполуха, потому что в этот момент судорожно считал в уме.

Дар воды в княжествах ценится недорого. Водник — это просто артельная лошадь: тебя берут в поисковый отряд, ты ищешь колодцы в Песках и следишь, чтобы артель не подохла от жажды на переходах. Ни права на землю, ни чина. Двести крон подъёмных, казённая койка в казарме, пожизненная служба.

Мелко.

Я мог бы прямо сейчас, не сходя с этого табурета, поднять свою цену раз в двадцать. Одно слово, одно движение левой руки — и в протоколе появилась бы строка, от которой у поверщика Ленца дрогнуло бы перо.

И через час меня повели бы вниз, в глубокий подвал без окон, где такие строки уточняют с помощью железа. А к вечеру за мной приехали бы из столицы. За тьму приезжают с хворостом и смолой.

— Кромка, — повторил я вслух. — Хорошо. Пишите Кромку.

— Ты как будто недоволен, парень? — прищурился он.

— Я доволен. Просто устал с дороги.

* * *

Уже у самой двери я замер и обернулся.

Это было невероятно глупо. Умный человек убирается из казённого покоя в ту же секунду, как его вычеркнули из списка допроса, и не открывает рот без команды. Но у меня оставалось одно незакрытое дело.

— Ещё одно, господин поверщик. Сандра.