Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Не хромаю я.

— Правую бережёшь.

Брам обернулся, посмотрел на нас двоих и молча кивнул на подводу: садись, мол, если пришёл.

Я не сел.

— Их в какой список внесли? — спросил я.

— Тебя в отдельный, — сказал Брам. — С даром. Тебя повезут после, с бумагами. Её — со мной, на рассвете.

— Я не поеду.

— Ты не спрашиваешь, — сказал Брам. — И я не спрашиваю. Мне бумагу дали, я по бумаге и везу.

Он говорил без нажима, и от этого было хуже всего. Брам не был мне врагом. Брам вообще ни разу в жизни не был мне врагом. Просто он был человек с бумагой, а бумагу писали не мы.

— Сколько у тебя в списке живых? — спросил я.

Он помолчал.

— Шесть.

— А привёз девять.

— Девять.

Он повернулся к подводе, откинул край брезента и вытащил оттуда чемодан.

Обшарпанный фанерный чемодан с жестяными накладками на углах и верёвкой поперёк вместо замка — такие в приюте стояли в кладовой, и в них хранилось имущество тех, у кого его нет.

Он поставил его на камни и развязал верёвку.

— Смотри, раз пришёл, — сказал он. — Всё равно ведь спросишь.

В чемодане лежали вещи.

Рубаха, свёрнутая в квадрат. Пара разношенных ботинок, подвязанных шнурком. Деревянный конь без одного уха, с облезлой краской, — я его помнил, он ездил по нашему бараку года три и кончил тем, что его отобрали и вернули. Гребёнка. Оловянная ложка с прокушенным черенком.

Три жизни. Один фанерный чемодан. Ещё и не полный.

— В приюте раздадим, — обронил Брам. — Ботинки хорошие, ещё год отходят. А коня в общий ящик, пусть играют.

Я взял ложку.

Черенок был прокушен в двух местах, там, где Тимка её грыз, когда думал. Он вечно её грыз, и Брам вечно на него орал за это, и однажды сказал: «Дам новую, когда эту доешь».

— Эта Тимкина.

Брам замер.

— Ты его там видел?

— Видел.

— И как?

Сандра на камне повернула голову.

Я стоял с ложкой в кулаке и вдруг понял, что не могу сказать. Не потому, что нельзя, — Браму как раз было можно, Брам был свой, Брам ни в какую папку ничего не понесёт. А потому, что рот не открывался. Горло встало колом, лицо начало гореть, и то, что я два года держал наглухо запертым, потому что иначе сдох бы в первую неделю, разом дало трещину.

Меня хватило на два вдоха.

— Мы там были два года, — сказал я. — Не три ночи. Два года.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты на меня в зале посмотрел, — сказал он. — Так на меня в жизни смотрели двое. Мужик один с войны и ты сейчас.

И тут меня прорвало.

Я стоял посреди конюшенного двора и ревел, как маленький. По-настоящему, взахлёб, с воем, с соплями, стыдно и громко, и остановиться было невозможно — я и не пробовал. Два года всё это лежало где-то во мне, утрамбованное, придавленное сверху водой, голодом, тварями и чужими смертями, потому что в Песках плакать нельзя: слёзы — это вода, а вода — это жизнь, и я честно верил, что придумал себе хорошее правило.

Оказывается, ничего я не придумал. Оно просто ждало, когда станет безопасно.

Сорок первый, до которого я не добежал тридцать шагов. Двадцать девятый за дверью. Сто двенадцатая, тёплая на плече. Шестьдесят восьмой, которого я отдал сам, своей рукой, и теперь не помню — ни лица, ни имени, помню только число. Лиска с двумя рыжими косичками, которую поставили в загонщики, потому что за мелких никто не спросит. Мальчишка-загонщик, которого я не успел выхватить вторым. Спящие в лощине, ряд за рядом, которых не добудиться. Тимка, доедающий свою ложку.

И ещё одно.

Я потянулся туда, где у меня всегда лежало своё, отдельное, чего никакие Пески не касались, — и нащупал пустоту.

Что-то из приюта. Раннее, тёплое, моё; я держался за это в медовой лощине, когда голоса звали меня родными голосами и не могли дозваться. Теперь там была дырка с ровными краями. Ни лица, ни голоса, ни того, что я тогда чувствовал.

Этим я заплатил на стеклянной равнине за чужое имя. Заплатил сам, зная цену, и не жалел. Только реветь получалось и об этом тоже — о куске себя, про который теперь даже не скажешь, что там было.

Брам меня не трогал. Ждал.

— Ну. Ну, всё.

И положил ладонь мне на затылок, тяжело, как кладут на камень, и от этого я взвыл совсем уже неприлично.

* * *

Тьма пришла на вой.

Она поднялась раньше, чем я сообразил, что происходит: под левой ладонью стало горячо, потом холодно, и от моих ног по мёрзлым камням двора пошло тёмное — кругом, как расходится вода из опрокинутого ведра.

Лошадь у подводы всхрапнула и попятилась, звеня упряжью. Фонарь над конюшенными воротами моргнул и сел на четверть.

Она решила, что меня бьют.

Два года я звал её, когда мне было больно, — и она приходила и жрала того, кто сделал больно. Никакого другого языка мы с ней не выучили. А теперь мне было больнее, чем когда-либо на изнанке, и рядом стояли двое: старик в шинели и слепая девочка.

— Назад, — просипел я. — Назад, дрянь.

Она не послушалась. Ей было хорошо. Ей нравилось, что я распахнулся, и она разворачивалась во мне широко, впервые за три ночи, и внизу, у самых подошв, в этой темноте шевельнулось что-то огромное и древнее, чего в конюшенном дворе стольного города быть не должно вовсе.

Я вцепился ногтями в ладони. Не помогло.

— Марк, — сказала Сандра.

Слепая, она прошла шесть шагов по незнакомому двору и взяла меня за запястье — точно, сразу, без нашаривания.

— Марк, — повторила она. — Ты меня слышишь? Скажи, кто ты.

— Сандра, не…

— Кто ты?

— Марк.

— Ещё.

— Марк. Восемьдесят шестой. Лоденский.

Тьма замерла.

На стеклянной равнине она однажды уже вот так меня вытащила — назвала по имени, когда я держал чужое имя и почти забыл своё. Имя работает и здесь.

Темнота втянулась обратно быстро, будто её смотали. Фонарь над воротами разгорелся в полную силу. Лошадь фыркнула и успокоилась.

Меня трясло уже не от слёз, а от отката: левую руку вело, в ушах звенело, во рту стало солоно.

Брам смотрел на фонарь. Потом на лошадь. Потом на меня.

— Это чего было? — спросил он спокойно.

— Ветер, — сказал я.

— Ага. — Брам покивал. — Ветер.

Он нагнулся, поднял с камней упавшую ложку и вложил мне в руку. Пальцы сжал