Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Веллер сидел неподвижно.

Потом он придвинул к себе второй журнал — не тот, в котором писал, а другой, тонкий, в сером картоне — и раскрыл его на середине.

— Указ читали при тебе, — сказал он. — Слушал или в строю спал?

— Слушал.

— «Одарённых — под надзор Стражи, с переводом», — процитировал он наизусть, до последней запятой. — Это первый пункт. А ниже есть второй, его вслух не читают, потому что он не про награду. «Прочие вернувшиеся из аномального ввода состоят под надзором по месту жительства и в течение года представляются на повторную поверку».

Я молчал.

— В Лодене нет чина Стражи, — продолжил Веллер. — В Лодене есть приют, воспитатель и урядник, который пьёт. Кто там будет её надзирать?

— Некому.

— Некому. — Веллер взял перо. — Значит, надзирать за ней будут там, где есть кому. Вместе с прочими из той же партии. Это не милость, парень. Это удобство отчётности.

Перо заскрипело.

Я стоял и слушал, как в казённой книге меняется чужая судьба, и мне было и смешно, и тошно. Три дня я искал, чем её выкупить: голосом, кронами, хитином, правдой. А выкупили её тем, что в Лодене некому за ней приглядывать.

— Идёт как поднадзорная, — проговорил Веллер, не поднимая головы. — Не как одарённая. Пайка от казны, места в списках нет, подъёмных не будет. Если через год поверка ничего не покажет — вернут в округ.

— Понял.

— Не понял. — Он наконец поднял голову. — Ты понял, что она поедет. А я тебе говорю, что она поедет под наблюдение. В город, где вещуны князя сидят в каждой второй канцелярии и кормятся с того, что находят дар там, где его прячут.

Вот тут мне стало по-настоящему холодно.

— Она слепая от рождения, — сказал я. — Что там находить.

— Вот и я о том же, — сказал Веллер. — Ничего там нет. Так и запишем.

Он дописал строку, промокнул и закрыл журнал.

— Диктовать придёшь после полудня. Оба дня. Писаря дам своего, Ланге. И вот что, восемьдесят шестой.

— Да?

— Про воду, тварей и голоса — говори всё. Про остальное — думай, что говоришь.

Я замер.

— Про какое остальное?

Веллер смотрел на меня очень спокойно. Тридцать лет он смотрел, как дети врут ему в лицо, и научился делать вид, что не различает.

— Я тридцать лет читаю детей под лампами, — сказал он. — Устав велит мне вносить в журнал то, что вижу. Я внёс. Больше устав от меня ничего не требует — ни спрашивать, ни докладывать сверх записи.

— И?

— И я не спрашиваю, — сказал он. — Пока.

* * *

Эрика во дворе я застал уже у ворот.

За ним приехали. Не казённая подвода — крытый экипаж на рессорах, пара серых лошадей, кучер, и рядом с кучером человек в дорожном платье, с бумагами дома Норда. Эрику подали шинель на меху, и он надевал её посреди двора неторопливо, с хозяйской сноровкой.

— Норд, Эрик, дом Норда, — прочитали в его бумаге час назад. — Вторая глубина. Дрёма.

Дрёма — на ступень выше моей Кромки. Всё честно: он собрал девятнадцать человек и довёл пятнадцать, а я вывел двоих и не сумел даже назвать вслух, кто зарезал третьего.

Он увидел меня и кивнул: подойди.

Я подошёл.

— Значит, в Маренгольм.

— В Маренгольм.

— Меня отец через год туда же определит. В Академию, не под надзор. — Он поправил ворот. — Ты не думай, я без насмешки. Просто чтобы ты знал, где меня искать, когда понадоблюсь.

— Не понадобишься.

— Все так говорят. — Эрик усмехнулся и понизил голос, и в этот момент он опять стал тем, кто садился на корточки над Тимкой. — Я своё слово держу, водник. Лежит у меня в кармане и никому не мешает. Пусть лежит.

— Пусть.

— Только оно там не бесплатно лежит, — сказал он. — Ты считать умеешь.

Он забрался в экипаж, дверца хлопнула. Лошади взяли с места. Караульный отворил створку ворот заранее — перед домом Норда ворота отворяют заранее.

Я смотрел вслед и думал, что вот сейчас, в эту минуту, от меня уезжает мой единственный настоящий долг в этом мире. Не тьма, не сфинкс, не тысяча шагов. Пацан с чистым лицом, у которого в кармане лежит моя жизнь и который умеет ждать.

* * *

Диктовать меня посадили в бельевой каморке за лазаретом.

Стол, две табуретки, стопка серой бумаги, чернильница и Ланге, который перед началом закатал рукава, готовясь к работе.

— Начинай с воды, — распорядился он. — Мне так велено.

Я начал с воды.

Где её искать в мёртвом песке. Как ложбина холодает перед рассветом, если под ней мокро. Почему слепни держатся столбом там, где копать, и почему в первый раз мы вырыли две ямы впустую. Сколько человек можно продержать на бурдюке в двадцать пять глотков и что делать, когда глотков остаётся шесть.

Ланге писал молча минут двадцать. Потом стал переспрашивать. Потом перестал успевать и начал просить помедленнее.

Мы просидели так до темноты, и назавтра ещё день.

Я отдал им всё. Правило про мёртвое, которое носит только старое, — спроси у него новое, и оно не ответит. Что нельзя идти на голос, даже если голос знакомый, и особенно если знакомый. Что живой человек, когда говорит, дышит, а то, что берёт чужой голос, — нет. Что твари идут на любой громкий звук, доходят до пустого места и садятся; поэтому свисти и меняй место. Что после тёплого и сытого места надо резать зарубки и считать их каждое утро, потому что там, где хорошо, время воруют незаметно.

Ланге писал, макал, ронял кляксы и один раз тихо выругался, чего я от него не ожидал.

— А тот, из третьего ряда, — проговорил он вдруг, не поднимая головы. — Который проснулся и кричал не по-нашему. Ты знаешь, что с ним было?

— Знаю.

— Скажи.

— Он ответил на зов, — сказал я. — Там зовут твоим же голосом или голосом того, кого ты любишь. Если откликнешься дважды, оно запоминает дорогу и приходит вместе с тобой.

Перо остановилось.

— Его увезли позавчера утром. — Ланге отложил перо. — Крытая повозка, окна забиты досками. Из столичной канцелярии, четверо конных, всё как положено.

— Куда?

— Мне не докладывают. — Он поправил очки. — У нас это называют кошмарной порчей. Санитары говорят проще: кошмарник. И говорят, что обратно оттуда ещё никто не приезжал.

Я смотрел на его перо и держал руки под столом, на коленях.

Вот так это и работает, значит. Пацан не виноват ни в чём: его затащило туда, где он не хотел