Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Раз ты его помнишь, ты и держи, — сказал он. — Мне в общий ящик класть нечего.

* * *

К Ариане мы пробрались уже за полночь.

Лазарет стоял в правом крыле, дверь запиралась на щеколду снаружи, а дежурная сестра выходила курить к чёрному ходу каждые полчаса — Сандра засекла её ещё днём, по шагам. Мы прошли двадцать шагов по коридору за то время, пока сестра чиркала спичкой на крыльце.

Ариана лежала у окна, четвёртая от двери. Её вскрыли и вычистили ещё в первый день — Ланге всё-таки добежал, и лекарь оказался настоящий, с инструментами. Жар упал. Лицо у неё было цвета казённой простыни.

— Явились, — сказала она. — Прекрасно. Меня, между прочим, велено не беспокоить.

— Мы тихо.

— Ты сопишь, — сказала Сандра.

— Я не сплю уже вторую ночь, — сказала Ариана. — Тут стены белые. Я к чёрному привыкла.

Она подняла ладонь и попробовала зажечь свет — просто так, чтобы нам было видно. Над пальцами набух и повис маленький фитилёк, с ноготь, дрожащий. Продержался он вдохов десять, потом сорвался и погас, а Ариана откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Вот так, — выговорила она. — Каждый раз.

Мы помолчали втроём. В лазарете кто-то бормотал во сне, за окном ходил караульный, где-то в трубах шумела вода — её было столько, что у меня до сих пор ломило в затылке от изобилия.

— Её увозят на рассвете, — сказал я.

— Я слышала. Тут всё слышно, тут даже стены доносят.

— Я думаю.

— О чём?

— Как отнять.

Ариана открыла глаза.

— Марк, — сказала она. — Ты только что при мне поднял руку в доме, где за это жгут. Не отнимай никого этой ночью. Прошу.

— Я и не собирался ночью.

— Ты собирался ночью.

Я промолчал, потому что она была права.

Сандра сидела на краю чужой пустой койки, сложив ладони на коленях, и слушала свой бесконечный шум. Потом подала голос:

— Не выйдет отнять. Тут не Пески. Тут за каждым бумага, и бумага сильнее.

— Придумаю.

— Придумаешь, — согласилась она. — Только не сегодня. Сегодня посидите молча, я послушаю.

Мы посидели молча.

Это, если разобраться, и было всё, что мы вынесли из-за врат.

Хитин, жала и кривой бронзовый меч под подушкой — на шестьдесят пять крон, и то если торговаться зло. Долг в тысячу шагов под кожей. Чужое имя на хранении и чужой страж в тени. Ложка с прокушенным черенком в кармане.

И вот это: слепая на краю койки, больная у окна и я между ними, на полу, спиной к стене, потому что иначе не умею.

Три ночи назад в этом городе меня знал один взрослый человек, и тот считал меня по списку. Теперь у меня было двое своих, и обеих полагалось увезти в разные стороны по разным бумагам.

Ну ничего. Бумаги пишут люди, а людей я за два года изучил лучше, чем хотел. Я тут тоже теперь записан. Водником, правда, мелко, но записан.

— Марк, — сказала вдруг Сандра. — Стой.

Она подняла голову.

— Что?

— Всадник. Один. Идёт галопом от южных ворот, сейчас по мосту… уже во дворе. Лошадь загнанная, дышит рвано. Спешился. Бежит.

Я поднялся с пола.

Во дворе хлопнула дверь, потом ещё одна, потом по кафелю рванули подкованные сапоги — сразу несколько пар, торопливо, вразнобой, как бегают только по тревоге. В коридоре загорелся свет. Сестра у чёрного хода бросила папиросу и заругалась.

— Кричат чего-то, — сказала Ариана, приподнимаясь на локте.

— Тихо. — Сандра наклонила голову вправо. — Он говорит: пакет. Личная печать князя. Требует старшего смотрителя, немедленно, поднять из постели.

— Из-за нас?

Сандра слушала ещё несколько ударов сердца.

— Он назвал лоденскую партию, — сказала она. — И спросил, все ли, кто вернулся, ещё здесь.

Глава 57. Под надзором

Нас подняли за час до рассвета.

Не разбудили — подняли. В карантинную вошли трое смотрителей, содрали одеяла и велели выходить строиться как есть. Я вышел четвёртым, в казённой рубахе и башмаках на босу ногу, и первое, что сделал во дворе, — посмотрел, откуда светит.

Фонарь над аркой. Второй у крыльца. Третий, керосиновый, в руке у смотрителя с журналом.

Три огня — три тени.

Я сдвинулся вправо, за спину заводскому пацану, и встал так, чтобы от меня падала одна — от арочного фонаря, длинная и честная. Две других ушли под чужие ноги.

Вот тебе и новая наука. Два года я учился читать тьму. Теперь буду читать лампы.

Наледь на камнях прихватило за ночь, от неё тянуло холодом сквозь тонкие подошвы, и колено ныло так, что я переносил вес с ноги на ногу. Строй вышел кривой, сонный и злой. Шестьдесят один человек. Все, кто вернулся.

— По головам, — распорядился смотритель. — Считать дважды.

Нас пересчитали дважды.

Потом ворота заперли на засов изнутри, чего за три дня не делали ни разу, и поставили у калитки караульного.

* * *

Чиновник приехал вместе со светом.

Не тот, что вчера ходил с папкой за Эриком, — этот был старше, толще и в шинели с меховым воротом, а бумагу нёс не сам: за ним шёл писарь и держал раскрытую папку на вытянутых руках, будто поднос. Веллер вышел следом, встал в трёх шагах позади и сцепил руки за спиной.

Чиновник развернул лист. Печать на шнуре свесилась и качнулась — красная, с оттиском, размером с хорошую пуговицу.

— Слушать внимательно. Повторять не буду.

Я невольно скосил глаза на Веллера. Тот стоял с каменным лицом. Своё они, наверное, все читают в одном учебнике.

Дальше пошло длинно и казённо, но смысл я вылущил с третьей фразы, а к концу вылущил и остальное.

Наш ввод признан аномальным. Что это значит, в бумаге не объяснялось; там стояло только, что срок пребывания за вратами по свидетельствам вводных превышает уставный «в неустановленное число раз» и что случай подлежит отдельному разбору.

Отправка партии по округам приостановлена.

Всем вернувшимся — молчать. О том, что видели за вратами, не говорить ни родне, ни посторонним, ни в письмах. Подписку взять с каждого сегодня же.

Вернувшиеся с подтверждённым даром переводятся в Маренгольм, в распоряжение Стражи Великих Врат, под надзор — с содержанием от казны, до особого распоряжения.

Срок отправки — два дня.

И последним пунктом, ровным голосом, без всякого нажима, чиновник прочитал, что при обнаружении у кого-либо из вернувшихся признаков кошмарной порчи о том надлежит доносить немедленно ближайшему чину Стражи, и что доносителю положено пятьдесят крон.

Пятьдесят.

За два жала гнездовых