Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

быть, и оттуда за ним пришли. И теперь он едет в крытой повозке с забитыми окнами, а я сижу за столом и надиктовываю казне науку выживания в песках.

Ту же самую науку, из которой я вычеркнул треть.

Ни слова про то, что тьма слушает. Ни слова про накрытие, про долг, про клинок, который сгущается из ничего по зову, про стража, который спит в моей тени. Книга рассказывала всё, что помнила, и держала страницы прижатыми пальцем.

— А ты сам-то как выжил? — спросил Ланге под конец второго дня. — Тебе двенадцать.

— Считать умею. Больше ничего.

Он посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом и записал это тоже.

* * *

Ариану я нашёл в лазарете, Сандру привёл с собой.

Кресло у окна, одеяло, кружка на подоконнике. За окном во дворе кричали, хлопали калиткой, кого-то опять забирали.

— Девятнадцать человек, — сказала Ариана. — И под наблюдением, отдельной строкой. Знаешь, что это значит для дома Сольвей?

— Что вас не любят.

— Что нас держат в списке живых на всякий случай. — Она улыбнулась одним углом рта. — Отец сказал бы, что это большая честь.

— Ты едешь, — я повернулся к Сандре.

Она сидела на краю койки, как всегда, ладони на коленях. Не дёрнулась, не переспросила. Только пальцы чуть сжались.

— Как ты это сделал?

— Никак. — Я сел на пол у стены. — Я предложил старшему свои два года. Он взял. А тебя вписал потому, что в Лодене некому за тобой смотреть.

— Значит, за мной будут смотреть в Маренгольме.

— Будут.

— И вещуны там.

— И вещуны.

Сандра помолчала. За стеной звенела тележка, в трубах шумела вода, и я знал, что она сейчас слышит и тележку, и воду, и караульного у калитки, и весь этот огромный каменный дом, набитый людьми и бумагами.

— Тогда я буду очень скучной слепой девочкой, — выговорила она наконец. — Скучнее меня в том городе не найдут.

— Держись у меня за спиной.

— Ты сам себе спину не прикроешь. — Она повернула голову на голос. — Ты вчера во дворе чуть двор не спалил.

Ариана перевела взгляд с неё на меня.

— Что было во дворе?

— Ничего, — сказал я.

— Марк.

— Оно поднялось. Само. Я ревел, а оно решило, что меня бьют.

В лазарете стало очень тихо.

— Здесь в каждой комнате по две лампы, — проговорила Ариана медленно. — А в Маренгольме, я слышала, ночью светло, как днём. Там Великие Врата, там воду видно за милю.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю лучше вас обеих, — сказал я. — Пятьдесят крон.

Ариана посмотрела на меня непонимающе, потом сообразила и отвернулась к окну.

— Тогда учись. — Ариана снова повернулась к нам. — Как я училась держать свечу, чтобы не спалить занавес. С пяти лет, между прочим.

— Учусь. Со вчерашнего дня.

Мы просидели так до самого вечера, втроём в чужом лазарете, и это, если по-честному, был первый спокойный час за два года. Никто не сторожил проход. Никто не считал глотки. За окном лязгала калитка, чужие дети уезжали домой, а мы никуда не уезжали, потому что нас уже расписали на два дня вперёд и на год вперёд, и впервые в жизни это было почти удобно.

Свои у меня были при мне. Все двое.

* * *

Предписания выдали вечером второго дня, у того же стола под навесом.

Мне досталась узкая полоска серой бумаги — та самая, за которую три дня назад я готов был грызть камень. Номер. Округ. Дар: вода. Глубина: Кромка. Место назначения: Маренгольм, при Великих Вратах.

И ниже, мелким писарским почерком, в самой последней графе: «Под надзором. Срок — до особого распоряжения».

Я прочитал эту строчку трижды.

Срока не было. Ни года, ни пяти лет, ни «по достижении совершеннолетия». Особое распоряжение — это когда кто-то в каком-то кабинете однажды решит, что можно. Или не решит.

Я сложил полоску вчетверо и сунул за пазуху, к костяной фишке.

— Восемьдесят шестой, — сказал Веллер.

Он стоял у столба, всё так же сцепив руки за спиной. Писарь собирал бумаги, лампы под навесом трещали и коптили, и от нас обоих на утоптанный снег ложились длинные двойные тени.

— Всё продиктовал?

— Всё, что просили.

— Хорошо. — Он помолчал. — Эшелон утром. Вагон третий, с решётками на окнах — не пугайся, это не для вас, это старый арестантский, других на ходу нет.

— Понял.

— И ещё. — Веллер шагнул ко мне и заговорил тише, так, что писарь за столом не расслышал бы и с двух шагов. — В Маренгольме ночью светло от Врат. Фонари там жгут круглые сутки, а на набережной их ставят в два ряда.

Я стоял и молчал.

— Имей в виду, — обронил старший смотритель Веллер и пошёл к крыльцу.

Глава 58. Кроны

Сапоги мне выдали на размер больше.

Я обмотал ноги казённой портянкой в два слоя, притопнул — пятка всё равно гуляла в заднике, а носок хлопал по доскам пола. Пожаловаться было некому. На складе стояла деревянная колодка, к ней прикладывали ступню, и смотритель писал в ведомости то, что видел. Он видел ступню двенадцатилетнего подростка. А ходить в этой обуви предстояло тому, кто два года стёр подошвы до мяса на чёрном песке.

Ничего. Разношу.

Кроме сапог мне выдали суконную куртку с казённым штампом на льняной подкладке, суконные штаны, две исподние рубахи, шапку, грубые рукавицы, холщовый мешок и жестяную кружку с продавленным боком.

Я сложил всё это на койку и некоторое время просто смотрел на выгруженную кучу.

За всю жизнь у меня не было столько вещей разом. В лоденском приюте всё имущество сироты умещалось в одном ящике на девятерых, и половина того ящика считалась общей. А тут лежали целые ворохи сукна и холста, и всё это принадлежало мне одному. От этого внутри стало не по себе — как в медовой лощине, когда всё слишком хорошо.

* * *

Подъёмные выдавали после обеда, в той же комнате с крашеными панелями, где три дня назад меня поверяли.

За столом сидел казначейский чиновник в тёмном сюртуке, рядом писарь со свежей ведомостью, у входных дверей стоял караульный с ружьём. Ленца не было — уехал на дальний пункт поверять следующую партию.

— Марк, лоденский, номер восемьдесят шесть, — зачитал чиновник, скрипя пером. — Дар воды, глубина Кромка. Подъёмные — двести крон.

Он отсчитал из деревянного ящичка пачку бумажек. Синие, потёртые на сгибах, с водяным знаком княжества, по двадцать крон каждая.

— Из них удержано, — произнёс он, не поднимая глаз от листа. —