Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Раньше их было три на всё княжество, — сказал в спину смотритель, поймав мой взгляд. — Мне отец рассказывал. А теперь двадцать шесть. Отвернись от окна, парень, не рви душу.

Двадцать шесть.

Врата открываются всё чаще, а казна возит на них детей эшелонами, потому что дар выказывают только те, кто вернулся. Отличная у нас механика: чтобы найти одного водника, надо угробить двадцать пять человек. Я сидел и думал, что за два года на изнанке ни разу не задавал себе простого вопроса — а зачем вообще всё это?

Ответ, судя по всему, лежал за окном: их двадцать шесть, и будет больше, и кто-то же должен туда ходить.

* * *

На границе княжества состав держали два часа.

Сначала прошли свои — старший смотритель с ведомостью, пересчитал нас по головам и расписался. Потом в вагон поднялись чужие: двое солдат в серых шинелях и молодой офицер Стражи с папкой. От открытой двери тянуло сыростью и угольной гарью.

— Поднадзорных предъявить, — сказал офицер.

Смотритель кивнул на нас троих.

Мы отдали бумаги. Офицер читал их стоя, на весу, придерживая большим пальцем от сквозняка. Ариана к тому времени сидела прямо, замотанная в платок, и держала лицо так, как его держат на приёме в собственном доме.

Дошло до моего предписания.

Он прочитал первую строку, вторую, добрался до последней графы — и на секунду поднял глаза от бумаги. Посмотрел на меня. Потом снова в бумагу. Потом опять на меня, только уже иначе: так смотрят на клеймо на казённом ящике, а не на человека.

— Срок не проставлен, — сказал он.

— Так и выдали.

— Вижу, что так и выдали. — Он вернул бумагу. — Из лоденских?

— Из лоденских.

Один из солдат за его спиной шевельнулся и что-то тихо сказал второму. Я разобрал только «чёрная» и «два года».

Офицер обернулся, и солдат заткнулся мгновенно, будто ему рот прищемили.

— В Маренгольме сойдёте с состава последними, — сказал офицер мне. — Вас будут принимать отдельно от прочих. Не отходить, не разговаривать, ничего не покупать на перроне.

Он расписался в ведомости и пошёл дальше по проходу, а я остался сидеть с бумажкой в руках.

Три дня назад эта полоска серой бумаги была моей победой. Теперь выяснилось, что её читают, как читают надпись на бидоне: чтобы знать, что внутри и можно ли ставить рядом с едой.

* * *

На станции Верхний Скол простояли час.

Смотрители выпустили нас по очереди на перрон — размяться, купить горячего. Паровоз у водокачки исходил паром, на дощатом настиле стояла колючая стужа. Я взял кипятку в жестянку, хлеба, кулёк варёной картошки и сунул мальчишке-газетчику полкроны за листок.

Листок назывался «Виндхольмский вестник» и был двухдневной давности.

На третьей полосе, под заметкой о ценах на уголь, стояло вот что:

«Из достоверных источников стало известно о необычайном происшествии при массовом вводе в Доме Первого Сна. Партия из округа Лоден пробыла за вратами, по свидетельствам самих вводных, до двух лет, тогда как снаружи прошло положенные трое суток. Из восьмидесяти шести вернулся шестьдесят один человек. Ведомство хранит молчание, что само по себе красноречиво».

И ниже, помельче:

«Молва уже окрестила лоденских „чёрной партией“. Рассказывают, будто дети вышли оттуда переменившимися, будто иные из них разучились спать при свете, а иные принесли с собой такое, о чём в приличном обществе не говорят. Отрадно, что среди вернувшихся есть и юные герои: так, наследник дома Норда, по общему признанию, собрал и вывел к вратам полтора десятка сирот, ничего не требуя взамен».

Я стоял на перроне с кипятком в одной руке и листком в другой и хохотал, пока не закашлялся.

«Ничего не требуя взамен». Вода и дар — в долю, а доля по работе, как он выговаривал по писаному. Тимка с перерезанным горлом на стеклянной равнине. Лиска под жалом. Ничего не требуя.

А потом смеяться расхотелось, потому что я дочитал до места про «принесли с собой такое, о чём не говорят».

Мы ехали двое суток, а слух шёл впереди нас по телеграфной проволоке, и в Маренгольме его прочитают раньше, чем мы туда доедем.

— Что там? — спросила Сандра, когда я вернулся в вагон.

Я прочитал ей вслух, тихо, без последнего абзаца.

— Прочитай до конца, — сказала она.

Я прочитал до конца.

— «Разучились спать при свете», — повторила она. — Марк. Про тебя написали в газете раньше, чем ты сам себе в этом признался.

— Это про всех.

— Это про тебя, — сказала Сандра и отвернулась к стенке.

* * *

Ариане стало хуже к ночи.

Жар поднялся, как и обещал лекарь: к вечеру, после тряски. Она сидела в углу скамьи, замотанная в мой серый платок поверх казённого одеяла, и у неё стучали зубы. Лоб у неё был сухой и горячий.

Я развёл настойку в кружке — три капли на полкружки кипятка, как было написано на пузырьке.

— Пей.

— Отвратительно.

— Пей.

Она выпила, скривилась и закрыла глаза. Через полчаса перестала дрожать и уснула, положив голову Сандре на плечо. Сандра сидела прямо, не шевелясь, — так, как сидят, когда боятся разбудить.

Я смотрел на них двоих и считал.

Три кроны — аптекарю на станции за вторую склянку настойки: первую Ариана допила за два дня. Ещё половину — за газету и кипяток. Сто восемьдесят семь крон осталось: пачка под рубахой, монета в голенище, и в этом вагоне не было ни одного человека, кроме нас троих, кто знал бы, что у приютского пацана с собой такие деньги.

Считать деньги оказалось скучнее, чем считать глотки. Когда считаешь глотки, ты знаешь, сколько вам осталось жить. А кроны означали всего лишь, что мы не пропадём в первый месяц.

Впервые за два года мне не надо было решать, кто пьёт последним.

* * *

Хойт подсел ко мне на третий день, за Крайновом.

До этого он два дня ходил по составу и разговаривал: со смотрителями, с почтовыми, с кем-то из наших. Тот самый человек с перрона — дорожное пальто, потёртый саквояж, лет сорока, сутулый, с рыжеватыми бакенбардами и вечной привычкой поправлять манжету.

Он показал старшему смотрителю бумагу ещё в Виндхольме. Бумага, судя по лицу старшего, была хорошая: с тех пор Хойта пускали в наш вагон когда ему вздумается.

— Позволите? — Он сел напротив, не дожидаясь ответа. — Хойт. Состою при Академии Маренгольма, по закупочной части.

— Марк.

— Знаю. — Он улыбнулся и поправил манжету. — Восемьдесят