Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

В зале стояла тишина.

Я поднял руку. Не ради вызова — не спросить об этом было глупо.

— С нас взяли подписку, — сказал я. — Не разглашать ничего из того, что было за вратами.

— Верно.

— А теперь велят отвечать полно и без утайки.

— Тоже верно. — Чиновник глянул на меня без интереса. — Подписка запрещает трепаться посторонним. Опрос ведёт ведомство. Ведомство не посторонние, парень. Это те, кому положено знать.

— А если я скажу то, чего сам не понял?

— Запишут и разберутся без тебя, — ответил он, посыпал песком последнюю строку и захлопнул папку. — Отбой в девять. Разойтись.

Простая арифметика.

Молчать — обязан. Отвечать — обязан. И спрашивать будут те же самые люди, которые станут сидеть напротив, обмакивать перо в чернила и раз в неделю, по вторникам, по капле вычерпывать из меня два года жизни.

Враньё надо помнить до последнего слова — этому меня научил Ленц. А тут придётся помнить целый год, каждую неделю, глядя чиновнику в глаза.

* * *

Разместили нас на втором этаже, по четверо в комнате, окнами во двор.

Ариану сразу забрали в лазарет — тут его именовали медицинским покоем, и там было куда чище, чем в Виндхольме. Пахло сушёной мятой, уксусом и свежей известью. Сандру, как единственную девчонку без дара, определили в комнату при кастелянше. Я сходил посмотреть, где это, и отсчитал шаги от своего порога. Тридцать один шаг и два лестничных марша.

К Ариане нас пустили после ужина, ненадолго.

Медицинский покой оказался светлым, с большими окнами и белыми занавесками, за которыми всё равно стояло белое сияние. Ариана лежала у стены на чистой койке, прижав узкие ладони к груди.

— Как ты? — спросил я.

— Лекарь сказал, шов чистый, — поморщилась она. — И спросил, кто меня так штопал.

— И что ты ответила?

— Сказала: в дороге. — Ариана посмотрела на меня. — Он не поверил, но записывать в бумагу не стал. Он лекарь, а не ведомственный. Это разные люди.

Сандра присела на деревянный табурет у изголовья.

— В коридоре двое стражников говорили про нашу партию, — сказала она. — Один сказал: «этих через год половину спишут». Другой ответил: «не половину, а всех, кроме двоих».

— Мы это слышали. Двое из двадцати.

— Я не про цифры, — тихо проговорила Сандра. — Я про то, как они сказали. Будто про дрова.

За окном по каналу прошла тяжелая баржа, и оконные стёкла тихо зазвенели.

— Дом Сольвей в этом городе не жалуют, — сказала Ариана, глядя в потолок. — Здесь Запад помнят крепко. Мне не дадут ни рекомендации, ни поручительства, а без поручительства за стену не берут даже с даром.

— Значит, возьмут за дар.

— Мой дар — искорка в ладони.

— Пока искорка.

Ариана едва заметно усмехнулась.

— Знаешь, что самое дрянное? В нашем доме считалось, что хуже всего — потерять имя. А оказалось, хуже всего — когда имя есть, но оно тяжелее тебя самого.

Я не стал спорить. На моей шее висели четыре чужих имени на шнурке, и я знал их точный вес.

— Через год поверка, — проговорил я. — До неё надо дожить и зацепиться. Дальше видно будет.

— «Дальше видно будет», — повторила она. — Ты с этой фразой весь путь прошёл.

— Работает же.

Она не ответила — уснула сразу, как засыпают люди, у которых тело само решает, когда кончились силы.

Мы вышли в коридор.

У окна я остановился.

— Тридцать один шаг и два марша, — сказал я Сандре. — От моей двери до твоей. Посчитай сама.

— Я уже посчитала, — ответила она. — Тридцать один и два. И еще… Под нашими ногами, в подвале, вода. Много воды. Она там всё время течёт.

— Чую.

* * *

Вечером нас выпустили во двор.

Я вышел последним, когда остальные уже разбрелись вдоль стен.

Двор стоял пустой. Два фонаря горели по углам, третий — над входом в корпус. За стеной поднималось белое сияние Врат, от которого не ложилось чётких теней.

Я прошёл на середину двора и остановился на мощёной площадке.

От моих сапог легли три бледные тени. Одна от левого фонаря, одна от правого, одна от лампы над дверью. Все три стояли на своих местах.

Я простоял целую минуту, разглядывая плиты под ногами.

Потом та тень, что лежала передо мной, вздрогнула.

Её край у головы медленно вытянулся к воротам. Не туда, куда падал свет фонарей, а в сторону набережной. К свечению за каменной стеной. Я стоял неподвижно, руки по швам, и точно знал, что не шевельнулся даже пальцем.

Тень двигалась сама.

Она вытянулась на ладонь дальше, чем следовало, и повернулась к Великим Вратам.

Глубоко под рёбрами, там, где четвёртые сутки спал страж, что-то тяжелое поднялось и подошло к моим глазам, чтобы глянуть наружу.

* * *

Я не побежал.

Бежать было некуда, а у калитки дежурил часовой, которому ни к чему видеть, как поднадзорный номер восемьдесят шесть метается по двору.

Я прикрыл глаза и скомандовал внутрь себя, как командуют упёртому псу:

Стоять.

Он не послушался. Ему было не до меня. Всё его внимание — глухое, тяжелое, древнее — ушло туда, за стену, где из воды поднимался свет. Я держал имя стража на хранении и знал его наперечёт, но лишь сейчас понял, какой груз согласился нести.

Тьма под кожей левой руки тоже шевельнулась. Она не тянулась к Вратам — она грелась. Ей здесь было сытно и тепло, словно коту на печи, и от этой сытости мне стало тошно.

Тысяча шагов долга. В городе, где реальность уходит столбом в небеса.

Я стиснул зубы, прижал левую ладонь к бедру и стоял, пока не утих звенящий шум в ушах. Тень нехотя вернулась к сапогам, хотя край её остался чуть длиннее обычного.

За спиной звякнула дверная петля.

— Ты во дворе, — сказала Сандра, останавливаясь позади. — Стоишь и не дышишь.

— Дышу.

— Врёшь. — Она подошла ближе. — У тебя внутри кто-то поднялся.

— Поднялся, — признал я. — Из-за Врат. Они близко.

Сандра постояла молча.

— Здесь очень гулко, — тихо проговорила она. — Не так, как в вагоне. Оно гудит постоянно, снизу, из-под камней. Я думала — показалось. Нет. Марк, оно гудит на весь город.

Мы стояли посреди двора — слепая девчонка и мальчишка с чужим богом в тени — и слушали каждый своё.

— Что делать будем? — спросила она.

— Учиться, — сказал я. — Второй глубине. Быстро.

* * *

Ночью я лежал на казённой койке у окна и подводил