Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Ходоков на весь Виндхольм человек сорок, и половина спилась. Ходят к малым вратам, берут, что успеют, и половина остается там. За старую бронзу, если принесут целую вещь, я даю от ста. Только целую бронзу мне носили дважды за двадцать лет, и оба раза это были черенки от лопат.

Я подумал про кривой бронзовый серп, завёрнутый в ветошь под койкой, и промолчал.

Сто крон.

— Я не собираюсь туда возвращаться.

— Все так говорят. — Скупщик снял очки и протёр их полой жилета. — Парень, тебя записали водником и везут в Маренгольм под охраной. Обратно к вратам ты попадёшь в любом случае, вопрос только — с чьим приказом в кармане.

Я хотел сказануть что-то злое, но он был прав.

— А чёрного песка не носишь? — спросил он вдруг.

Я замер.

Тряпица с песком лежала за пазухой, рядом с подъёмными. Тот самый песок, что остаётся от убитых тварей. То, чем я гашу долг. То, чем кормится моя тьма.

— Какого песка?

— Обыкновенного, чёрного. — Смотрел он при этом внимательно и очень благожелательно. — Он у вас там на всех дорогах. Кто выносит горсть-другую, тому я плачу против веса серебром. Сам не спрашиваю зачем, но приезжие спрашивают его первым делом. Есть в Маренгольме люди, которые за мешочек такого песка платят не глядя.

— Какие люди?

— Хорошо одетые.

В лавке было тепло, пахло пылью и машинным маслом, за спиной сопел Брам, а у меня по хребту прошёл холод от самого затылка.

Кто-то в Маренгольме собирает чёрный песок. Тот самый, что льнёт к крови и которым кормится моя тьма. Собирает мешками, платит серебром, и лысый скупщик у Соляного моста говорит об этом так же буднично, как про цены на уголь.

— Нет у меня песка, — сказал я. — Не набрал.

— Жаль. — Он надел очки. — Будет — приходи.

* * *

На обратном пути мы зашли в лавки, и я потратил тридцать четыре кроны.

Сапожный нож с широким лезвием — крона с мелочью. Огниво и коробок серных спичек. Моток бечёвки. Фунт чая, кулёк сахару и полфунта леденцов — в дорогу на троих. Тёплый шерстяной платок Ариане, серый, за две кроны: в вагоне с решётками будет сквозить, а у неё после чистки раны к вечеру поднимается жар. Пузырёк лекарской настойки по её списку — три кроны, дороже платка. Сандре — тёплые чулки и варежки, потому что у неё вечно ледяные руки, а на мой вопрос, что купить, она ответила: «Ничего не надо». За такой ответ в приюте покупают вдвое.

Себе я взял только нож.

Ещё я долго стоял у витрины с настоящими карманными часами и честно прикидывал, могу ли позволить. Двенадцать крон. Позволить мог. Но развернулся и пошёл дальше, потому что человеку, который два года мерил время привалами, часы нужны меньше всего.

В переулке за скобяной лавкой ко мне пристроились двое.

Постарше меня, лет по пятнадцати, в добротных суконных куртках. Один пошёл сбоку, второй зашёл сзади. Это «сзади» я почувствовал спиной раньше, чем услышал шаги.

— Слышь, приютский, — сказал тот, что шёл сбоку. — Ты чего такой богатый?

Дальше всё случилось на давнем рефлексе.

Правая рука сама дёрнулась к пояснице, где два года висел кхопеш и где сейчас была пустая ткань. Левая ладонь налилась тяжестью и холодом. Под ложечкой шевельнулось и потянулось наружу — с голодным интересом, как пёс к миске.

Я вбил ногти в ладонь до боли и сказал себе: стоять.

Двое парней. Пятнадцать лет. Городские мальчишки, которые в жизни не видели ничего страшнее городового.

— Иди мимо, — сказал я.

Голос прозвучал сухо и глухо. Тот, что шёл сбоку, споткнулся на ровном месте и отступил. А потом сзади надвинулся Брам, грузный, в приютской шинели, и молча встал рядом.

Паразиты отвалили сразу.

— Ты чего белый весь? — спросил Брам.

— Ничего.

— Ага, — сказал он.

Мы прошли ещё квартал, и он добавил, глядя перед собой:

— В Маренгольме таких не двое будет. И там за спиной никто из-за угла не встанет.

* * *

Кхопеш у меня забрали вечером.

Пришёл смотритель со списком и зачитал по бумаге: предметы, вынесенные из-за врат и внесённые в опись, при следовании поднадзорных лиц железной дорогой перевозятся отдельно, в опечатанном ящике, под ответственность старшего конвоя.

— Клинок давай, — сказал он.

— Это мой.

— Твой, — согласился смотритель. — Никто не отбирает. В Маренгольме получишь по описи, под расписку. А до Маренгольма ты едешь в казённом вагоне, и оружие тебе не положено.

Он был прав по всем пунктам, и спорить было не о чем.

Я достал свёрток и развернул на койке. Бронза под лампой смотрелась тусклой, зазубрина у сгиба — та, где клинок поймал жало, — выглядела просто щербиной на старом железе.

Два года эта штука висела у меня на бедре и учила, куда ставить ногу. Я вёл ею строй, подсекал тварей, держал её, когда шёл в столб света. Смотритель взял её двумя пальцами за обмотку, как берут кухонный нож, положил в деревянный ящик к чужим жалам и пластинам, накинул крышку и прижал сургучную печать.

— Расписка, — сказал он и протянул мне бумажку.

Я сложил её и убрал за пазуху, к остальным бумагам. Их набралось три: предписание, подписка и вот эта.

Вся моя новая жизнь складывалась из бумаги.

Ножа, купленного днём, он не тронул: рабочий нож в дорогу разрешён.

А то, что не отнимут смотрители, лежало под кожей левой руки и весило тысячу шагов долга. Единственное оружие, которое всегда со мной, — и за которое меня сожгут, если узнают.

* * *

Покупки я раздал в лазарете перед самым отбоем.

Ариане достался серый шерстяной платок. Она развернула его на коленях, потрогала край и посмотрела на меня прямо.

— Марк. Сколько он стоил?

— Две кроны.

— За две кроны в лавке у моста дают платок втрое хуже, — сказала она. — Значит, торговался. Спасибо.

Она набросила его на плечи и больше не снимала.

Сандре я отдал чулки и варежки. Она ощупала шерсть, кивнула и сунула всё под подушку, вместе с бумагой.

— Не наденешь?

— Надену в вагоне. — Она помолчала. — Ты купил на всех, а себе что?

— Нож.

— И всё?

— Мне хватит, я привык.

— Вот это, — сказала Сандра ровно, — самое глупое, что ты сказал за два года. А ты много глупого говорил.

Ариана засмеялась и тут же поморщилась, потому что смеяться ей было больно.

Я разложил на подоконнике остальное: чай, сахар, кулёк леденцов, бечёвку, спички, огниво. Пересчитал вслух — просто чтобы услышать, как это