Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Таких запасов у меня в жизни не было.

Два года я считал глотки воды и привалы, и каждая цифра означала, сколько мы протянем. А тут цифры означали чай с сахаром и то, что Ариане не будет дуть в спину.

* * *

Приютских отправляли на рассвете, нас — тем же утром, часом позже.

Ночью я сидел на койке и перекладывал деньги.

Сто восемьдесят шесть подъёмных, восемьдесят восемь с продажи, минус тридцать четыре на вещи. Двести сорок крон. Я пересчитал трижды: три года назад не поверил бы и в двадцать.

Потом отделил пятьдесят крон и пошёл искать Брама.

Он грузил на подводу мешки при масляном фонаре, один. Приютских он к работе не гнал, они спали. Я подошёл и протянул пачку.

Брам посмотрел на деньги, потом на меня.

— Ты чего это?

— Это не тебе. Это на камни.

— На какие камни?

— На могилы. — Троих наших не привезут: Тимку и тех двоих. Гробы поедут в Лоден, а имён на них нет, там номера краской. Возьми камни у резчика и вели выбить имена. Тимка. И тех двоих — ты знаешь, как их звали.

Брам стоял с мешком в руках.

— И четвёртый камень поставь, — сказал я. — Во дворе, у стены, где мы девчонку хоронили без бирки. Пусть без имени, просто камень. Мы с Тимкой ей всё лето камни таскали, а имени так и не узнали.

Он опустил мешок на подводу. Медленно, будто спина заклинила.

— Пятьдесят крон, — сказал он. — Резчик берёт восемь за камень.

— Остальное на приют. Купи угля.

— Марк.

— Не спорь. Мне их девать некуда, а вам зимой печь топить нечем.

И Брам, который тридцать лет считал сирот на перронах и не говорил лишних слов, взял деньги, сунул во внутренний карман шинели, отвернулся к подводе и долго поправлял брезент, который лежал ровно.

— Ты вот что, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Пиши. На приют пиши, я разберу. Хоть строчку.

— Напишу.

— И это. — Он повернулся. — Я девятерых привёз. Шестерых довезу обратно. А ты у меня в списке седьмой, понял? Числишься. Пока я живой — числишься.

Я кивнул. Горло перехватило.

Он поднял руку, тяжело положил мне на плечо, сжал до хруста и отпустил.

Потом влез на облучок и стал делать вид, что ищет вожжи.

* * *

Утро вышло серое и сырое.

Нас вывели к вокзалу пешком, колонной по двое, под четырьмя смотрителями. Девятнадцать одарённых и одна поднадзорная слепая; Ариану везли в казённом кресле, которое катил санитар. До вагона её везли, дальше она обещала идти сама, и по её лицу было видно: она скорее ляжет на перроне, чем покажет слабость.

У ворот я в последний раз увидел Пита.

Приютских построили у подводы. Он стоял с краю, в такой же куртке с клеймом, и смотрел на нашу колонну — на девятнадцать человек, которых везли в стольный город при Великих Вратах. В его глазах не было зависти. Там было что-то другое: он смотрел так, словно прощался с тем, кого сам когда-то уронил в яму.

Я поднял руку. Он поднял свою.

Вот всё, что осталось от нашей девятки: шестеро живых, трое в ящиках, и двое из шести разъезжаются в разные стороны.

Сандра шла рядом, держась за мой рукав.

— Много народа, — сказала она. — Целая площадь. И собаки.

— Держись.

— Я держусь. — Она наклонила голову. — Марк.

— Что?

— У третьего вагона стоит человек, — сказала она. — Он не из наших. Стоит на месте уже долго, не топчется, не мёрзнет. И не разговаривает.

Я поднял взгляд.

Перрон гудел: солдаты, носильщики, узлы, паровоз под парами, серые вагоны с решётками на окнах. Возле третьего вагона, где нам садиться, стоял человек в дорожном пальто, без формы, с потёртым кожаным саквояжем у ног.

Наш старший смотритель подошёл к нему первым и что-то сказал. Человек молча показал бумагу. Смотритель прочитал, выпрямился и отступил на шаг.

А человек с саквояжем повернул голову и посмотрел вдоль колонны.

Не на Ариану, на которую смотрели все. Не на смотрителей.

Он нашёл глазами меня — и больше не отводил взгляд.

Глава 59. Дорога

Место мне досталось у окна.

С решёткой.

Я сидел на жёсткой скамье, привалившись плечом к холодной стенке, и смотрел, как за прутьями ползёт мокрое поле. Вагон мотало, на стыках било по хребту, в углу под потолком горела лампа в проволочной сетке, и от неё пахло горелым маслом. Колено ныло на каждом толчке. К вечеру первого дня я уже не понимал, что хуже: два года ходить по песку или сутки сидеть на одном месте, пока тебя трясёт, как горох в жестянке.

Всего в вагоне ехало двадцать человек нашей партии и четверо смотрителей.

Смотрители сидели у двери, играли в карты на щелчки и по очереди дремали. Дверь была заперта снаружи. Раз в три часа её отпирали, выводили по двое в конец состава и вели обратно.

— Не арестанты вы, — объяснил старший на первой же станции, — а вагонов других на ходу нет. Не выдумывайте себе.

В окно я видел головной вагон на повороте: серая броневая коробка, узкие щели вместо окон, на крыше — станок под пулемёт под чехлом. Хвостовой такой же. Между ними — четыре обычных, набитых нами, углём и почтой.

Никто в этом мире не гоняет броню ради двадцати детей.

Броню гоняют потому, что дорога идёт мимо областей.

* * *

Первую область мы объехали на второй день.

Состав сбавил ход, заскрипел колодками, потом свернул на боковую ветку и потащился по кривой, теряя часы. За окном потянулись сожжённые поля, потом пустая деревня: дома целые, крыши целые, окна выбиты все до одного. У околицы стоял столб с жестяным щитом, и на щите чёрным по белому: «Область. Проезд запрещён. Стража».

За деревней начиналось то, ради чего щит и ставили.

Воздух там был другой. Он не дрожал, не светился и не делал ничего такого, о чём пишут в листках, — он просто был не тот. Как будто кто-то взял кусок мира шириной мили в три и застирал его до дыр. Дальний лес просматривался сквозь ближний. Дорога уходила в него и не выходила с другой стороны.

Пассажиры на это не смотрели.

Двое почтовых играли в шашки. Смотритель зевал. Кто-то из наших спал, привалившись к соседу. Для всех, кроме