Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Двадцать пять. Ровно столько, сколько назвали у стены зала: восемьдесят шесть вводных, шестьдесят один проснулся.

Санитары несли их вдвоём и без натуги, как носят пустую тару. Один держал свой край одной рукой, а второй придерживал, чтобы не съезжала крышка.

Я знал, почему они такие лёгкие. Знал давно, ещё с приюта, где старшие пугали этим новичков перед вводом: тело, из которого не вернулись, три ночи не ест, не пьёт, не шевелится — и на третье утро перестаёт дышать. Тело мальчишки в двенадцать лет и так весит немного. За три ночи в нём не остаётся вообще ничего.

Но я всё равно смотрел, как двое взрослых мужиков носят детей и не сгибаются.

— Куда лезешь, — сказал старший санитар, не оборачиваясь. — Иди отсюда.

— Мне номера нужны.

— Чего тебе?

— Номера, — повторил я. — Которые на крышках. Прочитать.

Он выпрямился, посмотрел на меня как на пустое место и уже открыл рот, чтобы выставить со двора, но тут из-за подвод вышел Ланге со своим прошнурованным журналом.

— Я разрешил, — быстро сказал Ланге. — Пусть стоит.

Санитар пожал плечами и пошёл за следующим. Ланге подошёл ко мне, поправил очки и сделал вид, что сверяет какую-то графу.

— Ты не должен тут быть, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я не ответил. Пошёл вдоль стены и стал читать.

Номера писали чёрной краской по трафарету, крупно, на торце. Сорок первый. Двадцать девятый. Я дошёл до них через шесть гробов и остановился.

Сорок первый ушёл в песок по грудь на второй день, в низине, и я не успел к нему тридцать шагов. Двадцать девятый умер на поле мёртвых, и от него остался стук — он стучал в дверь дома, куда его не пустили. Сто двенадцатую я нёс на плече через порог медовой лощины, пустую и тёплую.

Они лежали здесь. Отмытые, в казённых рубахах, все трое в одном ряду, и на каждом торце стояло по числу.

Я снял с шеи шнурок и подержал жестянки в кулаке.

Те же числа. Один в один. Только на моих ещё оставалась чёрная песчаная пыль в оттисках, и стереть её у меня рука не поднималась.

— Ты знал их? — спросил Ланге за спиной.

— Я знаю, как каждый из них умер. И где лежит то, что от них там осталось.

Ланге молчал.

— Запишите, — сказал я. — Не мне же одному это таскать.

— Куда?

Хороший вопрос. Я посмотрел на его журнал.

— В графу.

— Нет такой графы, — сказал он и покраснел. — Есть «пробуждён», «не пробуждён», «под наблюдением». Есть номер, округ и дата. Куда я это впишу?

— Поперёк страницы. Как Ариану Сольвей вписали.

Он открыл журнал и посмотрел на свою же вчерашнюю запись — крупную, косую, испортившую ему аккуратную страницу. Потом закрыл и прижал ладонью, будто боялся, что оттуда что-то вылетит.

— Мне за это ничего не будет, — сказал он неуверенно. — Наверное. Но ведь всё равно не в дело подошьют, а в архив. Кто это читать станет?

— Я, — сказал я. — Если доживу.

Он посмотрел на меня снизу вверх, потому что стоял, наклонившись над журналом, и в этот момент был меньше меня ростом. Молодой парень с цыплячьей шеей, дрожащим пером и тремя ночами в жизни, за которые он поседеет лет через двадцать.

Потом он всё-таки открыл журнал.

— Диктуй по одному, — сказал он. — Быстро. Сейчас писарь придёт считать.

Я продиктовал троих.

Не по-книжному. Как есть: где, когда, от чего, что делал перед этим. Сорок первый бежал и кричал. Двадцать девятый успел добежать до двери, но дверь была не для живых. Сто двенадцатая уснула в тепле, где всем спится сладко, и не проснулась, и я вынес её к порогу, потому что оставить не смог.

Ланге писал. Перо у него скрипело, ставило кляксы и рвало бумагу, и он ни разу не поднял головы.

Дошли до четвёртого.

— Тимка, — сказал я. — Приютский, лоденский. Без бирки, у него номерка сроду не было. Худой такой, шея тонкая.

— Фамилия?

— Нет фамилии. Как у меня.

Ланге поводил пером над бумагой.

— А от чего?

Вот тут я и встал.

Правда была короткая: горло. Одно движение поперёк горла, буднично, без злобы, потому что стеклянная равнина открывала короткий ход тому, кто её накормит, а Эрику Норду надоело ждать. Тимка два дня умирал от вспоротого живота, и его добили как барана, и шестеро взрослых пацанов стояли кольцом и смотрели себе под ноги.

Я перевёл взгляд через двор.

Эрик стоял на крыльце главного корпуса, в белой рубахе, и разговаривал с человеком в тёмном сюртуке. Тот слушал и кивал. У него в руках была папка, и в этой папке уже лежала правильная бумага про девятнадцать собранных и пятнадцать доведённых.

Скажи я сейчас про горло — и первый же вопрос будет: «А ты откуда знаешь?». Второй: «А как ты сам прошёл?». А на третьем меня уведут вниз, в комнату без окон, и там уже спросят по-настоящему.

— Не дошёл. Пиши: не дошёл до края.

— Так это же не…

— Пиши, что говорю.

Он записал.

Я смотрел на сосновый ящик, в котором лежал чистый Тимка с целым горлом, и понимал, что вот сейчас я его хороню второй раз. Первый раз — там, на стекле. Второй — тут, своим языком.

Ложь была правильная. Единственно возможная. Ни один умный человек в моём положении не поступил бы иначе.

Мне от этого не полегчало.

— Восемьдесят шестой.

Голос был сухой и знакомый.

Веллер стоял у арки заднего двора, руки за спиной. Не знаю, сколько он там простоял и сколько успел услышать.

— Здесь.

— В карантинную. Немедленно.

Я пошёл. Проходя мимо, я затылком чуял его взгляд и на всякий случай взял посредине арки, подальше от стены, где на белёном камне лежала полоса утреннего света.

Тени я в тот день старался не отбрасывать.

* * *

Брама я нашёл на закате, у конюшенных ворот.

Приютских велено было отправлять первыми — казна не любит кормить лишний рот, если рот можно отправить домой. Три подводы под гробы, одна под живых, и на всё про всё — рассвет.

Брам стоял у последней подводы, в своей вечной шинели, и укладывал под брезент мешки. Рядом с ним на камне сидела Сандра.

Я увидел её первым делом и сразу понял, что за ночь ничего не изменилось и не изменится.

— Стриженые все на одно лицо, — сказала она, не поворачивая головы. — Но