Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Она приняла этот удар молча — точно так же, как принимала всё на той стороне: без слёз, без стонов и без лишних расспросов. Только длинные пальцы на острых коленях чуть вздрогнули и снова легли неподвижно.

— Значит, разводят по разным подводам.

— Не разведут.

— Марк…

— Не разведут, — твердо повторил я. — Как отниму тебя у охраны — ещё не придумал. Но в Лоден ты не поедешь.

Она коротко хмыкнула носом. Почти так же, как хмыкала там, на чёрном песке под ветром.

Я откинул голову назад, прижался затылком к холодной стене и закрыл глаза. В коридоре душно пахло щелочным мылом, свежими чернилами и сырым мокрым камнем. Где-то вдали со скрежетом открылась железом подшитая дверь: громко выкликали следующий номер. Всё вокруг было раз и навсегда устроено, размечено по графам и записано в книги, и в этом казённом устройстве для нас троих места пока не предусматривалось.

А потом я кожей почувствовал, что на меня смотрят.

Не так, как смотрит усталый смотритель у дверей или скучающий писарь за столом. Смотрели тяжело, плотно и не отрываясь — тем самым вкрадчивым взглядом, от которого на той стороне я успевал уйти в тень раньше, чем успевал подумать.

Я открыл глаза.

В самом дальнем конце длинного коридора, у двух висящих на каменной стене газовых рожков, стоял старший смотритель Веллер. Совершенно один. Руки сцеплены за спиной.

Он смотрел не мне в лицо. Он смотрел значительно ниже и левее — туда, где на сером кафеле стены за моей спиной от двух ярко горящих рожков отпечатались две мои тени.

Я медленно, не делая резких движений, повернул голову.

Тени действительно было две. Одна бледная от левого рожка, вторая такая же бледная от правого. И обе аккуратно кончались там, где им и полагалось кончаться по законам света.

Только правая тень у самого основания, у самого пола, была заметно гуще и темнее, чем ей полагалось быть, и лежала на сером камне под едва уловимым, неправильным углом. На ширину пальца. На толщину волоса. Ровно настолько, чтобы человек, тридцать лет подряд наблюдавший за детьми под газовыми лампами, заметил неладное и не поверил собственным глазам.

Веллер простоял неподвижно ещё несколько секунд.

Потом не спеша вытащил из глубокого кармана сюртука толстый прошнурованный журнал, снял с шеи карандаш на пеньковом шнурке и быстро сделал короткую запись.

Глава 56. Чемодан горя

Я проснулся оттого, что было тепло.

Не от холода, не от шороха за камнем, не от чужого дыхания в трёх шагах. От тепла. Под лопатками лежал крашеный пол карантинной спальни, сверху — казённое одеяло, за стеной гудела печка, и всё это было настолько неправильно, что я рванулся вбок, приложился затылком о железную ножку койки и сел.

Койка была моя, пустая, с подоткнутым по уставу углом. Я спал под ней.

Не помнил, как слез. Видимо, ночью тело само решило, что спать на виду, на мягком и посреди комнаты — верный способ не проснуться.

Двенадцать лет, а привычки как у старого пса, который лезет под крыльцо.

Затылок ныл. Правое колено при попытке подняться отдало в бедро знакомой тупой болью, и я на секунду обрадовался ей, как родне: хоть что-то в этом чистом доме осталось от меня прежнего.

В спальне стояло двадцать коек. На восемнадцати спали. Заводские, приютские, двое из речных бараков — всех, кто вышел из-под лекарской и не имел в округе родни, свалили в одну комнату до отправки.

У двери на полу стояли четыре жестяные миски. Одна на другой, ребром, черенком ложки поперёк — так, что тронешь дверь, и вся башня со звоном поедет по крашеным доскам.

Сторожок.

Босиком на тёплом полу я разглядывал эту конструкцию, и мне очень хотелось знать, кто её собрал. Потому что собрана она была правильно. Не по-детски. Черенок лежал точно, миски не заваливались, звенеть должно было громко и сразу.

Кто-то из наших, засыпая в самом охраняемом здании княжества, честно поставил в дверях звенелку из посуды.

Смотритель, который зайдёт утром, увидит хулиганство и назначит наряд на мытьё полов.

* * *

Одежду нам выдали накануне, по росту.

Я натянул штаны и понял, что штаны в порядке, а я — нет.

Рукав рубахи кончался там, где ему и полагалось кончаться. Я потянулся к вешалке у стены, промазал на палец и стукнул костяшками о доску. Пошёл к окну — и споткнулся на ровном месте, потому что шаг у меня оказался короче, чем я его отмерял. За два года я привык к другому телу. Я вырос на изнанке. Медленно, впроголодь, но вырос: к концу я доставал Ариане до глаз, а на стеклянной равнине волок её на себе — и дотащил.

А проснулся в том теле, в каком лёг. Двенадцатилетнем. Коротком в руке, узком в кости, с ладонью, которая не помнила рукояти, зато исправно помнила все шрамы.

Я поднял руки и посмотрел на них. Худые запястья, детские пальцы, белый рубец поперёк левой. Тьма под кожей лежала тяжело и тихо, тысяча шагов долга, и ей было всё равно, какого размера рука.

— Тебе тоже коротко? — спросил я в потолок.

Из-под соседней койки высунулся заводской пацан, круглолицый, лет двенадцати на вид и лет тридцати по глазам.

— Чего?

— Ничего. Спи.

Он не стал спорить и уполз обратно.

Мы просидели там, за вратами, два года. Здесь прошло три ночи. Три ночи — я слышал это из чужих ртов дважды, в зале и на поверке, и до сих пор не мог уложить в голове. Пока я хоронил, считал глотки и учился убивать, здесь остывал ужин, женщина в красном платке у ограды три раза подогревала на костре котелок, и никто в этом мире не успел даже соскучиться.

Нам вернули наши тела. Года нам никто не вернул.

* * *

Гробы выносили через задний двор, чтобы не через ворота.

Я узнал об этом просто: услышал во дворе колёса и вышел. Смотрителя у нашей двери не было — карантинных стерегли лениво, бежать нам было некуда и не на что.

Двор был длинный, мощёный, весь в утренней наледи. У стены стояли три подводы с брезентом, лошади парили в холодном воздухе. Двое санитаров в фартуках выносили из низкой двери гробы и ставили в ряд у стены, а не сразу на подводы, — писарь ещё не пересчитал.

Сосновые. Некрашеные. Маленькие.

Я насчитал двадцать три и