Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

class="p1">Значит, не приснились мне ни лощина, ни стекло, ни девять пар жёлтых глаз на дороге. Значит, четверо на моей шее умерли по-настоящему, и Лиску по-настоящему нечем помянуть, кроме имени. Значит, долг в тысячу шагов, который тьма записала на меня, — не сон и не бред: он лежит вот здесь, под кожей левой руки, и тянет её вниз.

Значит, и тот, кто дремлет в моей тени, — тоже здесь.

Я медленно повернул голову.

Синий ночник горел над изголовьем, серый свет падал сверху, из-под купола, — два огня. От койки, от моих босых ног, от спинки на кафель ложились тени. Все они лежали как положено: две, и обе бледные.

Кроме одной.

Моя собственная тень на светлом кафеле была темнее, чем ей полагалось при таком свете. Гуще. И лежала она чуть иначе, чем ложились остальные, — на палец в сторону, будто её тянуло к чему-то своему.

Внутри, глубоко, что-то огромное шевельнулось во сне и снова затихло.

Я быстро сгрёб ноги на койку.

— Марк, — сказала Сандра очень тихо, и я понял по голосу, что она слушает не зал. — У тебя сердце частит.

— Замёрз.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я.

Она помолчала.

— Оно с нами? — спросила она ещё тише.

— Да.

— Тогда прячь, — сказала Сандра. — Прямо сейчас. Тут светло, Марк. Тут очень светло.

* * *

Я успел сгрести хитин, жала и резец обратно в тряпицу и сунуть свёрток под подушку. Песок ссыпал туда же, по крупинке, ребром ладони. Кхопеш прикрыть было нечем. Он лежал поперёк белой простыни, бронзовый, кривой и совершенно неуместный, будто кто-то забыл его тут после пожара.

По кафелю у дальней стены раскатисто, чётко застучали подкованные сапоги. Не один смотритель — трое или четверо, в ногу.

Голос со стороны мостков разнёсся под куполом ровно, до последнего ряда. Негромкий, скрипучий, сухой. Тридцать лет вводов. Я слышал его один раз в жизни, и одного раза хватило, чтобы запомнить навсегда.

— Партия, слушать внимательно. Повторять не буду.

Веллер.

— Приступаем к описи выноса. По рядам, начиная с первого. Всё, что принесли с той стороны, — вынуть и положить перед собой на простыню. Прятать в бельё, в бинты и за щеку не советую: досмотр всё равно будет, а за укрытое от казны положено отдельно.

Пауза.

— И держите руки на виду.

Я посмотрел на свои руки.

Ладони с красными полумесяцами от ногтей, детские запястья, белый рубец поперёк левой. Под кожей — тысяча шагов долга, за которую до сих пор не уплачено. В тени под койкой — древний бог, спящий вполглаза. И ни одну из этих вещей нельзя выложить на белую простыню перед смотрителем Стражи.

Сапоги подошли к третьему ряду.

Глава 55. Поверка

Меня остригли.

Санитар в тяжёлом кожаном фартуке усадил меня на низкий табурет посреди мокрого кафеля, прошёлся тупой заржавевшей машинкой ото лба к затылку в четыре широких, больно дергающих за волосы захода и смахнул всё, что выросло и налипло на мне за два года, прямо в жестяное ведро у ног. Волосы падали сухими, тяжелыми хлопьями — серые от степной пыли, вперемешку с мелким песком и бурыми корками засохшей крови на самых кончиках. Потом меня отскребли жёсткой лыковой щёткой до красных пылающих полос на лопатках, окатили ледяной водой из деревянной шайки, замазали ссадины дёгтем с уксусом и выдали чистое казённое бельё. Рубаха была сухой, туго накрахмаленной и колола шею и спину хуже, чем мелкий песок под воротником.

Так со мной обращались только один раз в жизни — три ночи назад, перед самым вводом. Тогда я искренне думал, что хуже уже быть не может.

Теперь я сидел на узкой деревянной скамье в холодном коридоре, ждал своей очереди на поверку и непрерывно чесал стриженый затылок. Голова казалась непривычно лёгкой, голой и незащищённой, словно с неё сдёрнули кожаный шлем. Раны под свежими бинтами на ребрах дёргало в такт пульсу. Правое колено ныло тупой, глубокой болью на каждый вздох.

Зато чистый. Прямо жених перед венцом.

* * *

Коридор тянулся шагов на пятьдесят — серый, низкий, заставленный длинными лавками вдоль обеих стен. На лавках плечом к плечу сидели дети.

Шестьдесят один человек — вот всё, что осталось от лоденской партии после входа. И больше половины из этого числа сидело сейчас здесь: стриженые, отмытые до скрипа и напуганные донельзя. Ждали строго по спискам. У каждого на груди на пеньковом шнурке болталась квадратная картонка с выведенным чернилами номером. Казна не тратит память на имена и лица сирот.

Дверь в самом конце коридора, подшитая по низу листовым железом, время от времени со скрежетом открывалась и закрывалась. Оттуда выходили по одному.

Я смотрел на эту дверь не отрываясь. Смотреть — единственное занятие, которое мне тут оставили.

Толстый мальчишка из заводских бараков вышел с бумагой в руках. Не с широким листом даже — с узкой обрезной полоской, но держал её обоими кулаками перед грудью, словно нёс полную миску горячей похлёбки и боялся пролить хоть каплю. Лицо у него было ошалевшее, глупое от внезапного счастья. За его спиной по коридору немедленно пополз волнующийся шёпот: дар, дар, пропустили… Смотритель у стены грохнул каблуком об пол и рявкнул на весь пролёт: «Тихо в ряду!»

Следующей из той же двери вышла девочка из второго отряда. Без бумаги. Она доплелась до свободной скамьи, села, упёрлась взглядом в серо-кафельный пол и замерла. Никто к ней не подошёл и никто не заговорил.

Вот и весь расчет. За той железом подшитой дверью тебе за три минуты назначают, кто ты теперь есть для всей казны на всю оставшуюся жизнь.

Я знал цену этой бумажке лучше любого из сирот. Двести крон подъёмных на руки человеку с подтверждённым даром. Казённое место в цехе или артели, паёк, койка, служба — всё то, куда приютскому без покровителя вход заколот наглухо. А без полоски бумаги — погрузка на подводу, обратный путь в Лоден, в сырой барак к Браму, доедать приютскую гниль до совершеннолетия и идти на завод угарщиком.

Три ночи назад я был готов грызть камень за эту бумажку.

Смешно вспомнить.

* * *

— Сандра, — тихо позвал я.

Она сидела через одного человека от меня, аккуратно положив ладони на острые колени. Тоже коротко остриженная под машинку, тоже в серых казённых обносках. Слушала коридор — чуть наклонив голову вправо, с совершенно спокойным лицом.

— Слышу, — откликнулась она, не поворачиваясь.

— Что там, за дверью?

— Двое сидят, один