Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб

золотой венок или драгоценный шлем символизируют голову (верх), ожерелье — шею, браслеты — руки, панцирь и пектораль — грудь, пояс — талию, а поножи — ноги. Этим предметным кодом представлено «нетленное» социальное тело царя, которым он будет пользоваться в «том» мире»[11]. Это тонкое наблюдение можно перенести и на погребения туземных «цариц-жриц»[12] в боспорских курганах. При этом надо помнить, что религиозные представления (и загробные в особенности) формируются не по Аристотелевой логике, а по своим законам, в частности по принципу дополнительности. Наглядной иллюстрацией подобной «дополнительности» может служить локализация потустороннего мира одновременно на небе и под землей, что характерно как для скифов, так и для фракийцев, и находит широкие типологические аналогии (в частности, в древнерусском язычестве).

«Дифференциация двух миров мертвых в разных традициях и на разных стадиях развития мифологического, а позже религиозного взгляда на мир базировалась на разных верованиях: умерший отправлялся в верхний или нижний мир в зависимости от меры соблюдения ритуальных предписаний, от рода смерти, от социального статуса, а позднее, с развитием идеи загробного воздаяния, — от оценки его поведения в земной жизни»[13], — пишет историк В. Я. Петрухин. Это верно, но у боспорян существовала еще одна загробная обитель, которая находилась за водной преградой, но явно не подземной; вероятно, она мыслилась как остров, аналогичный островам Блаженных, представления о которых существовали и в греческой мифологии, но явно были заимствованы (у минойских критян или египтян). На эти острова отправлялись избранные герои, причем их пребывание там обеспечивалось богиней-женой (Еленой для Менелая, Фетидой для Пелея) или матерью (Фетидой для Ахилла). О широком распространении в Северном Причерноморье веры в существование острова, где пребывают блаженные души, свидетельствуют мифы, связанные с островом Левка (совр. Змеиный). Некоторые из этих мифов, несомненно, имели местную основу. Напомним, что в скифской культуре хтонический (подземный) мир представлялся неразрывно связанным с водным началом, чем, вероятно, в значительной степени объясняется обилие персонажей, связанных с этой стихией, представленных на предметах погребального инвентаря боспорских курганов.

Для адекватного постижения семантики образов и сюжетов на этих предметах необходимо помнить, что, как пишет выдающийся скифолог Д. С. Раевский, «эллинский мастер, наносивший на скифские вещи изображения на сюжеты греческих мифов, имел в виду именно скифского потребителя и был достаточно уверен, что изделие с таким декором найдет сбыт в скифской среде»[14]. Что касается Геродота, то он, по словам московского исследователя, «узнал» в скифских богах, помимо Геракла, также эллинских Зевса, Гею, Гестию, Афродиту Уранию, Аполлона и Ареса. Однако на основе чего произошло это «узнавание», неизвестно. Во времена «отца истории», который умер в около 425 г до н. э., у скифов еще не было антропоморфных изображений божеств. Да и в дальнейшем изображения именно этих богов в Скифии не получили никакого распространения (кстати, в греческом искусстве Арес, Гея, а особенно Гестия, изображались крайне редко). Зато неоднократно встречаются Ахилл, Афина, Горгона Медуза, менады, сирены, сфинксы[15]; единичны находки изображений Пана, Артемиды, нереид и т. д.[16]. Считая, вопреки общему мнению историков, скифский пантеон искусственной конструкцией самого Геродота[17], мы, тем не менее, принимаем тезис Д. С. Раевского о переосмыслении скифами изображений на памятниках греческого искусства в духе своей мифологии. Также мы признаем, что механизм такой реинтерпретации не нуждался в опоре на широко принятую идентификацию мифических персонажей и в его основе лежали иные критерии.

Уверенность в том, что греческие мастера в своей работе для скифского потребителя учитывали его вкусы, придает и тот весьма существенный факт, что налицо, пользуясь словами Д. С. Раевского, «строгий отбор популярных в Скифии мотивов греческой мифологии, одни из которых здесь получают многократное и разнообразное воплощение, тогда как другие — с позиций чисто эллинских не менее, а порой и более важные для характеристики изображенного персонажа, — совершенно не представлены»[18].

Что касается интерпретации сюжетов на вазах «керченского стиля», то наиболее приемлемым представляется подход к ним отечественного антиковеда И. В. Шталь. Если швейцарский искусствовед К. Шефольд[19], обратив внимание на то, что на керченских вазах в сюжете омовения женщин купающейся представлена всегда только одна из них, не мог решить дилемму символического или реалистического истолкования этого сюжета, а для специалиста по южноиталийской вазописи Г. Смита[20] любое изображение на вазе — это символ, то, по убеждению И. В. Шталь, «решение вопроса» заключается «в единстве того и другого подхода к изображаемому, в присущем зрелой античности видении реальности как символа и символа как реальности»[21].

На Боспоре доминирующими, причем часто на вещах особой ритуальной важности (элементах жреческого одеяния, украшениях саркофагов и т. п.), являются изображения Медузы Горгоны (изображение ее лица на самых разных предметах встречается на всем протяжении истории Боспора почти во всех крупных и многих мелких курганах (Рис. 3), крылатой богини («Ники») (курганы Нимфейские, Семибратние, Большая Близница, Куль-Оба, Трехбратние, Елизаветинские, Фанагорийские, Павловский и др.), «змееногой богини»(Куль-Оба, Большая Близница, Елизаветинские, Ивановский, Трехбратний и др.), вероятно, ее «модификацией» является Скилла (Куль-Оба и др. курганы), Афины (Нимфейские, Семибратние, Куль-Оба, Большая Близница, Малая Близница, Кара-годеуашх и др.), Афродиты (Куль-Оба, Большая Близница, Карагодеуашх, Фанагорийские, Васюринская гора, Семибратние и др.), Европы (многочисленные краснофигурные рыбные блюда из тризн, в частности из тризн Большой Близницы, где найдена также фигурная ваза с ее изображением); реже встречаются изображения Деметры (из ранних — это фреска в разграбленном склепе Большой Близницы и золотая бляшка из погребения № 1 того же кургана, а также ее изображение на т. н. Элевсинской пелике из погребения жрицы в Павловском кургане), Фетиды (золотой браслет из Куль-Обы и, вероятно, подвески и бляшки из Большой Близницы и бляшки из Малой); изредка Артемиды (перстень из Большой Близницы и ожерелье с подвесками в виде маленьких статуэток Артемиды Эфесской из Феодосийского кургана 1853 г.). Все это — различные ипостаси одной и той же Великой богини. В качестве ее постоянных спутниц или представительниц постоянно выступают амазонки, реже нереиды. Из мужских божеств чаще всех на предметах погребального инвентаря фигурирует Геракл (Куль-Оба, Большая Близница, Ивановский и др.), Эрот (Куль-Оба, Трехбратние, Большая Близница, Фанагорийские, Васюринская гора, Артюховский и др.), а также Аполлон (Фанагорийский и др.), который в боспорском «загробье» явно синкретизируется с Дионисом (Фанагорийский и др.), спутники которого (сатиры и менады) на вазах встречаются почти столь же часто, как и амазонки. Редко изображаются Гелиос (Большая Близница и др.) и Посейдон (Большая Близница и др.); чаще, но только на керамике, Гермес. Изображения Ахилла, культ которого имел столь важное значение для боспорян, что один из городов Боспора носил его имя, появляются здесь поздно (но, что важно,