Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

Что касается матраса — это не представляло проблемы. Его просто не было. Также у этих кроватей не было решеток. К горизонтальным перекладинам крепились веревки и шнуры — их отпечатки сохранились в затвердевшем пепле, — образуя своего рода гамак или, скорее, подвесную сеть. На нее клали шерстяные одеяла, и все. Отпечатки шерстяных одеял также сохранились. Судя по ним, в тот осенний день 79 г. н. э. не было времени застилать постели. Одеяла лежали скомканными на койках.

Под кроватями, помимо ночного горшка, стоял простой глиняный кувшин, вероятно для воды. Здесь также были найдены лежащие амфоры без пробок. К сожалению, они, как и половина кроватей, стоящих у стены, были частично разрушены туннелями грабителей, прокладываемыми вдоль стен. Мы предполагаем, что амфоры под кроватями служили «чемоданами» для живших здесь рабов, где они хранили одежду или другие личные вещи.

Итак, это три жизни, каждая из которых ютилась на немногим более 5 кв. м, где спали, пили, справляли нужду — и работали. Ведь комната была не просто жилым помещением, она служила и мастерской, и кладовой. В углах стояли амфоры для вина, масла или зерна (их содержимое в настоящее время анализируется).

В центре комнаты был установлен небольшой деревянный ящик, также сохранившийся благодаря горячему пеплу. А в нем лежала сбруя. Напрашивается вывод, что здесь, когда разразилась катастрофа, как раз собирались запрягать парадную колесницу, что стояла прямо у двери. Это подтверждается особой находкой, которая поначалу поставила нас в тупик, ведь подобный предмет, насколько нам известно, никогда раньше не находили в древнеримском поселении. Только сравнение с современными конными повозками дало ответ: перед нами был гипсовый слепок античного дышла, состоящего из дерева, веревок, кожи и железа, прислоненного к одной из кроватей, где оно осталось стоять, несмотря на поспешное бегство и падающий с неба пепел.

Напротив двери, высоко под потолком, — крошечное окно. Под ним — прямоугольное пятно белой штукатурки, единственное украшение, если можно так выразиться, на остальной неоштукатуренной кладке. В центре пятна — гвоздь. Наше предположение, что он служил для подвешивания масляной лампы, подтвердилось раскопками. У подножия стены мы действительно нашли глиняную лампу, разбитую в момент извержения Везувия. Белое пятно на стене служило для отражения и усиления слабого света лампы.

Это пятно, которое сразу привлекло наше внимание, всегда меня особенно трогало — конечно, с того момента, как я узнал всю историю, то есть увидел остальную часть комнаты. О таком бытовом удобстве, как более яркое освещение, хозяин дома наверняка не думал. Это должны были сделать сами жильцы. Но как, если ты раб и не можешь просто позвать штукатура? Я представляю себе, что кто-то из живших здесь пошел к малярам и штукатурам, которые работали в господской части виллы, долго просил и умолял их, пока мастер не послал ученика, чтобы этот надоедливый попрошайка получил свой белый квадрат на стене. Или, кто знает, может быть, между ними завязалась дружба и белое пятно было небольшим презентом, вероятно совершенно непрошенным, который ученик маляра сделал девочке-рабыне, спавшей здесь и любившей играть вечерами при свете лампы в куклы и игральные кости.

Всё упирается в общение?

Обнаружение помещения для рабов в ноябре 2021 г. не только произвело глубокое впечатление на мою команду и меня самого, но и нашло широкий отклик в итальянской и международной прессе. Как это произошло? Или другими словами: как археологи вообще рассказывают о своих открытиях СМИ? Есть два диаметрально противоположных представления об этом, и оба они неверны. Одно граничит с наивностью, другое относится к сфере теорий заговора.

Наивное представление заключается в том, что мы, археологи, просто выкладываем все, как есть, а затем уже дело журналистов — понять, что из этого достойно заголовка на первой полосе. Конечно, это работает не так. Журналисты в целом, хотя и обладают образованием, осведомленностью и восприимчивостью выше среднего уровня, не могут быть экспертами во всем. Поэтому руководитель археологическим парком такого масштаба, как Помпеи, должен развить чутье по поводу того, какие сведения можно и нужно передать в СМИ. Это далеко не второстепенная компетенция, ведь в основе ее лежит вопрос о том, как осуществляется коммуникация археологии и общества.

Когда я начал работу в Пестуме в 2015 г., мне повезло иметь своего ангела-хранителя. Однажды Патриция Николетти, сидя в моем кабинете, предложила сотрудничество. В 1980 г. она начала работать искусствоведом в министерстве сразу после сильного землетрясения в Кампании, унесшего более 3000 жизней. Первые годы в Управлении памятниками она провела, обследуя обрушившиеся или находящиеся под угрозой обрушения церкви, монастыри, палаццо и другие объекты культурной ценности. Помимо основной работы она прошла обучение и стала специалистом по коммуникациям, а теперь ей было немного скучно в Управлении памятниками. Однако последние годы до выхода на пенсию ей отнюдь не пришлось скучать, ведь она сыграла решающую роль в авантюре по превращению Пестума в современный, автономный археологический парк.

Она научила меня простой истине — одного общения, конечно, недостаточно, но буквально всё вокруг — уже и есть общение. В том смысле, что коммуникация не сводится к пресс-релизам и постам в соцсетях. Она начинается внутри самой организации — с того, как мы разговариваем друг с другом изо дня в день. При ближайшем рассмотрении легко заметить, что около 80 % работы в сфере археологии и музейного дела — это коммуникация. В менеджменте можно смело говорить о 90 %. Директор подобен дирижеру, который сам не извлекает ни единого звука, но должен заботиться о том, чтобы 60 музыкантов гармонично играли вместе: все зависит от коммуникации.

Я обсуждал все тексты с Патрицией: все пресс-релизы, а также статьи, написанные мною для ежедневных газет, интервью, важные письма и даже служебные инструкции, которые потенциально могли вызвать недовольство. Своим спокойным, слегка прокуренным голосом она неустанно объясняла мне все свои возражения и предложения по улучшению, причем с безжалостной честностью.

В Пестуме было сложно, особенно в начале: нам приходилось все создавать с нуля — от пресс-службы до бухгалтерии. В то же время как раз это и облегчало дело: кто начинает с нуля, имеет большой простор для роста. Каждый маленький шаг вперед воспринимался с благодарностью.

Помпеи — совсем другая история. Посетителей почти в десять раз больше. И коммуникация следует совершенно другой логике. Мы в центре циклона. В то время как в Пестуме я просматривал пресс-обзоры в надежде найти упоминание нашего парка в важных ежедневных газетах, в Помпеях я