Музей апокалипсиса. Что Помпеи рассказывают об истории человечества - Габриэль Цухтригель

роли мистериального бога, а как популярный покровитель чувственного наслаждения, плодородия и процветания. Не мистическому почитанию посвящен фриз, а бьющей ключом радости жизни с двусмысленными намеками и юмором. Так, сатиры и силены, остроухие лесные духи из свиты Диониса, здесь просто олицетворяют гостей-мужчин на свадьбе, музицирующих и пьющих вино. Менада, кормящая козленка грудью, толкуется как аллегория приглашенной на свадьбу матери с грудным младенцем.

Выводы на первый взгляд могут показаться странными, но Вен объясняет их, последовательно приводя в качестве примеров сравнения из античного мира. Особенно важны для него параллели мистериального фриза с фреской, хранящейся в ватиканских музеях, известной как «Альдобрандинская свадьба».

Сходство, демонстрируемое Веном, характерно даже для неприметных деталей: так, например, он указывает на табличку для письма, которая стоит в странном вертикальном положении на подлокотнике кресла «матроны», матери невесты, изображенной справа от двери. По мнению Вена, речь идет о брачном договоре. Похожая табличка есть на фреске в ватиканских музеях. В Помпеях было найдено множество таких табличек, они чудесным образом сохранились, хотя и сделаны из дерева. Большинство из них содержали договоры аренды и купли-продажи, в некоторых случаях — долговые расписки.

Поль Вен представляет свой подробно обоснованный тезис как «еретический». На самом деле он развивает предположение Маргарет Бибер, выдвинутое еще в 1928 г.: никаких мистерий, а просто оригинальное, местами заключенное в юмористическую аллегорическую форму изображение свадьбы — с точки зрения невесты, но созданное мужчинами и для мужчин. Они, возможно, смеялись над испуганной девственницей, увидевшей фаллос в решете для зерна и под покрывалом, — для античного юмора такие мачистские шуточки не были редкостью.

Виллу, по мнению Вена, поэтому лучше называть не «Мистериальной», а «Свадебной». Вообще, вся эта история с мистериями… Вен посвящает им отдельную главу в своей книге — только для того, чтобы показать, что они не играли существенной роли. Мистерии имели мало общего или вообще ничего общего с оргиями, философией или духовностью. И прежде всего: надежда на жизнь после смерти, которую часто воспринимают как параллель с христианством, существенно переоценивается. Речь идет лишь о довольно второстепенном аспекте. Поэтому, заключает Вен, мистериальные культы «не были предвосхищением христианства с его „таинствами“ и его совершенно особой религиозностью, если только не предположить, что под „мистикой“ можно понимать что угодно»[34].

Итак, мы снова возвращаемся к беседе в корсиканском ресторане в Париже и возражению Габриэллы. Не попадает ли тот, кто видит здесь мистерии, в ловушку западно-христианского воспитания?

Я бы, во-первых, возразил, что роль смерти в античных мистериальных культах только кажется второстепенной. Конечно, не всегда речь идет о смерти. Но в основе всего лежит именно она. Дионис, согласно мистической традиции, — это бог, которого разрывают на части, съедают — и воскрешают. Тайна жизни проистекает из ее конечности — и из возможности эту конечность преодолеть.

Во-вторых, я бы аргументированно перевернул ситуацию и спросил: не является ли попытка Вена и других четко разделить христианство и мистериальные культы, чтобы только не допустить параллели между ними, подсознательно гораздо более христианской, чем якобы христиански обусловленная интерпретация фриза как изображения мистериальной практики? Нельзя ли эту попытку — представить христианство как особую религию, которая не имеет ничего общего с другими современными ей мистериальными культами, — вписать в традицию, всегда стремящуюся показать христианство как нечто уникальное и внеисторическое? Тем самым оторвать его от контекста истории античного Средиземноморья и придать ему всемирно-историческое, глобальное значение, на которое оно претендует как абсолютная, божественная истина?

То, что послание Иисуса имеет нечто общее с дионисийскими оргиями или исцеляющей Исидой, некоторым прихожанам, вероятно, неприятно слышать. И Поль Вен в своем резком неприятии любой аналогии между христианством и мистериальными культами, возможно, подсознательно следовал импульсу, полученному в детстве в своем родном католическом Экс-ан-Провансе. Чтобы избежать недоразумений: я не был лично знаком с Полем Веном и не имею объективных оснований предполагать что-либо подобное — только вопрос о собственных мотивах побуждает меня к таким спекуляциям (ибо все это не что иное, как спекуляции)… и подозрение, что и другие движутся по дорогам науки не без собственного мотора под капотом.

Саундтрек для фриза

Кстати, Вен делает тонкий намек на свой «мотор» в заголовке одной из глав: «Дионисийский сон в летний день». Из-под научно-корректного капота, состоящего из всех этих аргументов и данных, здесь прорывается звук двигателя. Читать книгу Поля Вена для меня означало воспринимать фриз виллы Мистерий не как мистическую трагедию, а как шекспировскую комедию. Или еще лучше: смотреть на него и слышать в качестве фоновой музыки не трагические звуки (скажем, «Немецкий реквием» Брамса), а мендельсоновскую интерпретацию «Сна в летнюю ночь» Шекспира. Здесь я тоже не знаю, насколько мое впечатление совпадает с личными мотивами автора. Во всяком случае книга Вена меня заразила, в некотором смысле завела мой научный двигатель: я проглотил ее за два дня. Это не значит, что все его аргументы меня убеждают, напротив, по многим пунктам я с ним не согласен. Но этот человек умеет вести машину — и читатель с удовольствием готов прокатиться вместе с ним.

Впрочем, то же самое относится и к одному из его соотечественников, археологу Жилю Сорону, который в том же 1998 г. опубликовал книгу о фризе Мистерий, впадающую в другую крайность[35]. Сорон использует все средства, чтобы подтвердить мистическую интерпретацию фриза. Его исследование вышло вскоре после книги Вена, и эти два текста можно читать как своего рода диалог или спор. Или как концерт, в котором играют Брамса и Мендельсона, — можно больше ценить одного из них, не принижая при этом другого.

Так же обстоит дело и в археологии. Наши интерпретации — это попытки приблизиться к сложной, давно ушедшей реальности. Зацикливаться в догматическом упорстве лишь на одном прочтении — самая большая ошибка, какую только можно совершить. Ведь Сорон подкрепляет свой тезис не менее подробными и изощренными аргументами, чем Вен. Один пример из многих: пару в центре северной стены, обычно интерпретируемую как Дионис и Ариадна, Сорон трактует как Диониса и Селену, мать бога. Он обосновывает это помимо прочего тем, что женская фигура восседает точно по центральной оси стены, в то время как Дионис буквально находится «под ней», то есть лежит. Такие изображенные иерархические отношения, по мнению Сорона, не подходят любовной паре Дионис/Ариадна, но вполне соответствуют изображению матери с сыном. И если присмотреться внимательнее, замечает он, то можно увидеть, что чуть ниже утраченного фрагмента, из-за чего не сохранилась верхняя часть Селены/Ариадны, видна рука восседающей на троне женщины, сжимающая край