Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

описание погоды, связанной с самочувствием, со здоровьем: «Ветер был противный, волны хлестали через всю палубу; я продрог, прозяб невыносимо…» (М. М. Достоевскому, начало сентября 1845 г.); «Вчера вдруг наступила погода холодная, да так холодно, что даже странно, ветер и дождь целый день. Сегодня хоть нет дождя, но хмурится, ветрено и холодно очень. Не знаю, как меня угораздило вчера простудить себе ухо, и к вечеру прикинулись зубы» (А. Г. Достоевской, 11 мая 1867 г.); «В Берлине я проскучал сутки, при гадкой ветреной и дождливой погоде. <…> Вчера день был горячий, жаркий, солнечный, а сегодня дождь как из ведра, так что не знаю, как и пойду. Эмс ужасно гадок при дожде» (А. Г. Достоевской, 29 мая 1875 г.). Чрезвычайно редки, например, такие описания: «Кроме того, во Флоренции слишком много бывает дождя; но зато, когда солнце, – это почти что рай. Ничего представить нельзя лучше впечатления этого неба, воздуха и света» (С. А. Ивановой, 25 января 1869 г.). Но и этот пассаж связан с темой двухнедельного холода в «здешних квартирах». Очень скупо описываются интерьеры, внешность и т. п. Но зато подробны описания собственных чувств, мыслей, нередко напоминающие психолого-аналитические страницы романов Достоевского.

Письма Чехова литературны с самого начала.

Для многих рассказов раннего Чехова характерен стиль, в котором с комическими целями церковнославянизмы перемешивались с современной лексикой, просторечием, публицистической, научно-терминологической лексикой. «Между Понтом Эвксинским и Соловками, под соответственным градусом долготы, на своем черноземе с давних пор обитает помещичек Трифон Семенович. Фамилия Трифона Семеновича длинна, как слово „естествоиспытатель”, и происходит от очень звучного латинского слова, обозначающего единую из многочисленных человеческих добродетелей» («За яблочки»). В наиболее резких формах этот прием используется в сказовых вещах и в речи персонажей. «Не тати ли сие, думаю, не разбойники ли, богатого Лазаря поджидающие? Не цыганская ли это нация, жертвы идолам приносящая? И взыграся дух мой… Иди, говорю себе, раб Феодосий, и приими венец мученический!» («Мертвое тело»).

В письмах начала 80-х годов обнаруживаем все модификации этой стилистической манеры: «Армяне и павлиновые перья с присвистом и без оного тебе кланяются и благодарят тебя за распущение гирь небесных и колокольный треск» (И. П. Чехову, 28 апреля 1800 г.); «Не блуди, неблудим будеши, а ты блудишь. По животу бить можешь: медицина, возбраняя соитие, не возбраняет массажа» (Ал. П. Чехову, 8 ноября 1882 г.); «Письмо твое поганое получил и оное читал с упреком в нерадении» (ему же, между 3 и 6 февраля 1883 г.); «Да живет (…крестись!) новорожденная многие годы, преизбычествуя (крестись!) красотою физическою и нравственною, златом, гласом, толкастикой, и да цапнет себе со временем мужа доблестна…» (ему же, 20-е числа февраля 1883 г.); «Мир вам и духови твоему. Радуйтеся и веселитеся, яко велика ваша мзда на небесех… Слава Отцу и Сыну и Святому Духу всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь. Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава, Тебе Боже… <…> Тут конторщица обрадовалась мне, как жениху се грядущу…» (М. П. Чехову, 25 апреля 1886 г.).

Такой стиль свойственен более всего письмам к Ал. П. Чехову. Это было и семейное, и гимназическое – носителем традиции бурсацко-семинарской словесной игры с церковнославянизмами [168] был протоиерей Ф. П. Покровский, обессмертивший себя придуманным гимназисту прозвищем Чехонте. В письмах Ал. П. Чехова эта традиция выражена еще ярче и проводится с большим нажимом: «Отче Антоние! Приветствую тебя из града Калуги. В оном обретаюсь. <…> Кланяйся иже во святых отцу нашему…» (4 февраля 1877 г.) [169]; «…иже во святых отца нашего купчины письмо, исполненное велия благолепия и поддельного чувствия» (март 1877 г.) [170]; «Ему же поклон. Не довлеет, бо яже довлеют, да довлеюще довлеют» [171].

Обычно для писем раннего Чехова и широко используемое им в рассказах этого времени пародическое обыгрывание «ученой» лексики: «Видно было, что братец, попал в самую чувствительную „центру” («Братец»). И ср. в письме к Н. А. Лейкину от 17 июня 1884 г.: «…то вы попадете в самую центру».

Значительно единство писем и прозы в других традиционных юмористических стилистических приемах – например, преобразовании различных устойчивых словосочетаний: «На свою неволю он уже давно махнул лапкой…» («В Москве на Трубной площади»). И сравним: «Солнце блестит во всю ивановскую» (Чеховым, 28 мая 1890 г.); «В его письме ни одной светлой зги…» (П. И. Куркину, 2 ноября 1899 г.). Преобразовывается идиома «во все лопатки» («любить во все лопатки», «занимать деньги во все лопатки») и др.

Очевидна разница между таким сходством, базирующимся на общности стилистической установки в прозе и письмах, и, например, сознательной стилизацией письменной речи в духе собственного произведения, какую находим у Достоевского: «Яков Петрович Голядкин <…> никак не хочет вперед идти, претендуя, что еще ведь он не готов, а что он теперь покамест сам по себе, что он ничего, ни в одном глазу, а что, пожалуй, если уж на то пошло, то и он тоже может, почему же и нет, отчего же и нет? Он ведь такой, как все, он только так себе, а то такой, как все» (М. М. Достоевскому, 8 октября 1845 г.).

Пристрастие к юмористическим приемам в письмах Чехова, однако, далеко выходит за пределы комических задач. Как верно заметил Н. А. Нильсон, «весь этот шутливо-иронический жаргон славянизмов, варваризмов, диалектных и канцелярских слов <…> является одновременно своеобразной защитой для человека, который, несомненно, всегда был безупречно честен и откровенен во всем, что писал, но вместе с тем стремился сохранить известную дистанцию между собой и своими корреспондентами» [172].

3

Новаторской прозе Чехова предшествовали его пародии, где осмеивались расхожие шаблоны современной литературы, ученая и газетная фразеология («Письмо к ученому соседу», «Письмо в редакцию»), возвышенные описания природы, трафаретные герои – «слуга, служивший еще старым господам», «тетка в Тамбове» («Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?»), эпигонски-романтическая поэтика («Тысяча одна страсть, или Страшная ночь»).

Пародирование и позже останется одним из излюбленнейших его приемов. Правда, специальных пародий он уже почти не пишет. Но проза его сильно насыщена пародиями внутренними. Обыгрываются самые разные литературные стили, манеры, приемы, жанры.

В отрывках произведений, которые пишут чеховские герои, в их высказываниях, спичах, тостах, в использующей чужое слово авторской речи даются пародии на различные жанры массовой газетно-журнальной литературы.

На пьесу «с направлением»: «Сначала она прочла о том, как лакей и горничная, убирая роскошную гостиную, длинно говорили о барышне Анне Сергеевне, которая построила в селе школу и больницу. Горничная, когда лакей вышел, произнесла монолог о том, что ученье свет, а неученье – тьма; потом Мурашкина вернула лакея в гостиную и заставила его сказать длинный монолог о барине-генерале, который не терпит убеждений дочери, собирается выдать ее за богатого камер-юнкера и находит, что спасение народа заключается в круглом невежестве» («Драма»).

На светский роман: «Главный герой – граф Валентин Бленский,