Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

class="p1">Вокруг этих прозвищ в письмах создаются целые ласкательные контексты: «Целую и треплю мою собаку, дергаю за хвостик, за уши» (25 февраля 1903 г.); «Ну, лошадка, глажу тебя, чищу, кормлю самым лучшим овсом и целую в лоб и в шейку» (29 сентября 1903 г.). Интимно-домашнее, эпистолярно закрепляясь, становится литературным.

4

Большую общность проза и письма Чехова обнаруживают по части сравнений.

Отметим прежде всего простые повторения – «кочующие» сравнения. В 1889 г., обсуждая с Сувориным будущую постановку «Иванова», Чехов писал: «…все брюнеты, сидящие в ложах, будут казаться мне враждебно настроенными, а блондины – холодными и невнимательными» (4 января). Близкий текст обнаруживаем в «Чайке»: «Когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны». В одном из писем с Сумщины Чехов сравнивал цветущие яблони, груши, вишни «с невестами во время венчания: белые платья, белые цветы» (Суворину, 4 мая 1889 г.). В «Попрыгунье» это сравнение повторено в «обратном» виде: «…со своими льняными волосами и в венчальном наряде она очень похожа на стройное вишневое деревцо, когда весной оно сплошь бывает покрыто нежными белыми цветами».

В письмах Тургенева, как уже давно было замечено, имеются случаи текстуальных совпадений с прозою [176]: «он, по-видимому, сохранял черновики некоторых писем или делал из них выписки, чтобы потом воспользоваться ими как „заготовками”» [177]. Чеховские совпадения иного рода – это скорее бессознательные «автоплагиаты», диктуемые близостью эпистолярной и прозаической художественных установок.

Для юмористики Чехова были характерны сравнения резкие, неожиданные, часто эпатирующие: «Лицо его точно дверью прищемлено или мокрой тряпкой побито. Оно кисло и жалко; глядя на него, хочется петь „Лучинушку” и ныть» («Двое в одном»).

По свежести и образности эпистолярные чеховские сравнения не уступают прозаическим: «Она неясна, мутна и среди остальных персонажей производит такое же впечатление, как мокрые, мутные сапоги среди ярко вычищенных сапог» (Ал. П. Чехову, начало августа 1887 г.); «Очень красивы буксирные пароходы, тащащие за собой по 4–5 барж; похоже на то, как будто молодой, изящный интеллигент хочет бежать, а его за фалды держат жена-кувалда, теща, свояченица и бабушка жены» (Чеховым, 23 апреля 1890 г.); «Камские города серы; кажется, в них жители занимаются приготовлением облаков, скуки, мокрых заборов и уличной грязи <…>. Все извозчики похожи на Добролюбова. <…> Здешние люди внушают приезжему нечто вроде ужаса. Скуластые, лобастые, широкоплечие, с маленькими глазами, с громадными кулачищами. Родятся они на местных чугунолитейных заводах, и при рождении их присутствует не акушер, а механик» (Чеховым, 29 апреля 1890 г.).

Сравнения Чехова безжалостны: несчастного бродягу из рассказа «Мечты» он сравнивает с гусеницей, «на которую наступили», влюбленную женщину – с собакой, «которая делает стойку и с страстным нетерпением ожидает „пиль!”» («Пустой случай»). Внешность священника, изображенного с безусловным сочувствием, похожа на то, «словно отец Яков, вздумав загримироваться священником и начав приклеивать бороду, был прерван на половине дела» («Кошмар»). В письмах сравнения тоже достаточно нелицеприятны: «Его белобрысая Маня – жирный, польский, хорошо прожаренный кусок мяса, красивый в профиль, но неприятный en face» (Чеховым, 7 апреля 1887 г.); «Я был в салон-вагоне, мадам приняла меня очень любезно, поиграла мне лицом. У нее на лице не хватает кожи, и поэтому, чтобы открыть глаза, нужно закрыть рот, и, чтобы открыть рот, надо закрыть глаза» (М. П. Чеховой, 27 августа 1889 г.); «Была m-me Бонье, похожая на красного петуха с белым хохлом» (М. П. Чеховой, 21 января 1900 г.).

В поздней прозе сравнения, сохранив общий характер смелой неожиданности, утратили эпатирующую окраску. В письмах она осталась до конца: «Таланты, которые в нем подвизаются, такие же облезлые, как голова Боборыкина <…>. Побеседовав с ним и поглядев на дела рук его, я разочаровался, как жених, невеста которого позволила себе нечаянно издать в обществе неприличный звук» (А. Н. Плещееву, 14 сентября 1889 г.); «В Тюмени я купил себе на дорогу колбасы, но что за колбаса! Когда берешь кусок в рот, то во рту такой запах, как будто вошел в конюшню в тот самый момент, когда кучера снимают портянки; когда же начинаешь жевать, то такое чувство, как будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный в деготь» (А. С. Суворину, 20 мая 1890 г.); «Пульверизатор <…> пшикает, издает страдальческие звуки и выпускает капли две-три – полная картина хронического триппера» (И. П. Куркину, 2 ноября 1899 г.). Опускаем ряд выразительных текстов, которые считаются неудобными для печати [178] и в которых, к сожалению, даже в академическом издании были сделаны купюры.

Как для прозы, для чеховских писем при изображении чувств, ощущений характерны сравнения, сопоставляющие их с ощущениями от явлений вещного мира: «Пишу понемножку свой роман. Выйдет ли из него что-нибудь, я не знаю, но, когда я пишу его, мне кажется, что я после хорошего обеда лежу в саду на сене, которое только что скосили» (А. Н. Плещееву, 15 января 1889 г.). Но в целом в письмах эти сравнения более свободны и резки: «Компания здесь есть, мутные источники текут по всем направлениям, есть и бабы – с пьесами и без пьес, но все же скучно; давит под сердцем, точно съел громадный горшок постных щей» (Т. Л. Щепкиной-Куперник, 1 октября 1898 г.).

Сравнения в письмах продолжают и усиливают устремления Чехова к гротескным формам, проясняя одну из важнейших тенденций внешне предельно «дисциплинированного» чеховского стиля.

5

Одной из самых сложных проблем чеховской поэтики является парадокс поэтизмов.

С самых первых своих вещей Чехов пародировал «поэтическую» прозу во всех ее основных, существовавших в то время модификациях: задержавшуюся на полвека в малой прессе сентиментальную стилистику, штампы «романтически-ужасного» жанра, светскую повесть, лексический набор, ориентированный на эпигонскую поэзию 70–80-х годов.

Однако ситуация осложняется тем, что параллельно многое из этой стилистики использовалось отнюдь не в пародийном плане. В повести «Живой товар» (1882) находим «белых лошадей, похожих на лебедей», несущихся «с быстротою молнии»; героя, влетающего, «как вихрь»; море с его «синевой» и «бесконечностью», солнце, «окаймленное золотым фоном, слегка подернутое пурпуром», «тени и полутени», «ароматный воздух» и т. п.

К. Арсеньев, автор одной из первых серьезных статей о творчестве Чехова (1887 г.), отмечал в числе его недостатков «банальные фразы» и приводил пример подобной стилистики: «…летняя ночь охватывала своей нежащей, усыпляющей лаской природу» [179].

Но именно эту стилистику за полтора месяца до написания «Живого товара» вышучивал Чехов в «Скверной истории»: «Деревья шептались. В воздухе, выражаясь длинным языком российских беллетристов, висела нега». Впоследствии подобную поэтику осуждает в своем известном монологе Треплев: «…а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе…»

Пародий больше; казалось бы, в конце концов намечается отчетливая эволюция. Этого, однако, не происходит. Не только в ранней, но и в своей зрелой