Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

прозе Чехов обнаруживает целый пласт текстов, использующих высокую и традиционно-поэтическую, почти шаблонно-поэтическую лексику, традиционные образы («небо в алмазах»), организованных по принципу отчетливо выраженной риторической мелодики (повторы, анафоры, риторические вопросы, периоды и т. п.). В качестве примеров достаточно назвать тысячекратно цитированную концовку про Мисюсь из «Дома с мезонином» или слова «о покое, о вечном сне, какой ожидает нас» из «Дамы с собачкой», «О, как одиноко в поле ночью…» – из повести «В овраге», размышление Лаевского из XVII главы «Дуэли»: «Он хотел написать матери, чтобы она во имя милосердного Бога <…> дала бы приют и согрела лаской несчастную, обесчещенную им женщину, одинокую, нищую и слабую, чтобы она забыла и простила все, все, все и жертвою хотя отчасти искупила страшный грех сына <…> „Гроза! – прошептал Лаевский; он чувствовал желание молиться кому-нибудь или чему-нибудь, хотя бы молнии или тучам. – Милая гроза!” <…> О, куда вы ушли, в каком вы море утонули, зачатки прекрасной, красивой жизни? <…> Он столкнул с неба свою тусклую звезду, она закатилась, и след ее смешался с ночною тьмой; она уже не вернется на небо, потому что жизнь дается только один раз и не повторяется».

Так же организованы знаменитые монологи из «Дяди Вани», «Трех сестер», «Вишневого сада»: «Мы отдохнем», «Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут», «Мы посадим новый сад…»

Пародическая традиция подобной лексики и мелодики восходит еще к Салтыкову-Щедрину: «О, сладкие минуты! о, милые, гостеприимные тени! где вы? где вы?» («Старый кот на покое», гл. III). Здесь как бы предвосхищены два поэтических чеховских текста: монолог Нины Заречной и концовка «Дома с мезонином». (Ср. собственное чеховское пародирование: «О, сладкие звуки, где вы?») «Скомпрометированная» поэтика используется в драмах по своему «прямому» назначению.

О сложности современного восприятия этих текстов говорит то, что существует мнение об иронической позиции автора в них. Именно так, например, был прочитан монолог Тузенбаха из 1-го действия «Трех сестер» в постановке А. В. Эфроса в Театре на Малой Бронной в 1967 году («Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! <…> Пришло время, надвигается на всех нас громада…»). Монолог давался почти в сатирическом ключе, с насмешливыми интонациями, жестами и движениями актера (А. Круглого).

Контекст этих текстов в прозе и драмах, однако, показывает, что поэтизмы и включенные с ними в одну систему осколки терминологии «прогрессистской» используются тут в их традиционной функции без всякого снижения.

Чехов ориентировался здесь на узус интеллигентской речи 70–80-х годов XIX в. с ее повышенной эмоциональностью, широким использованием специфической «высокой» публицистической фразеологии.

В качестве примера или образчика приведем отрывок из письма С. В. Ковалевской к А. В. Корвин-Круковской и А. М. Евреиновой от 17 сентября 1868 г.: «Милые, дорогие и неоценимые мои сестры! <…> Это совершенно новое чувство – въезжать в Петербург свободно, не в гости, а домой, для начала хорошей, труженической жизни, о которой мы мечтали все эти годы. <…> Я решительно не знаю, что сказать вам об этом вечере, мои чудные, милые сестры. <…> Мне было бы очень грустно, если б было возможно быть грустной, начиная завтра новую жизнь» [180]. Отметим попутно, что все это женское окружение Софьи Ковалевской – дочери генералов, как и чеховские три сестры, монологи которых как будто взяты из ее писем.

Дело еще раз осложняется тем, что Чехов вовсе не принимал этот узус целиком – сплошь и рядом он снова и снова его пародировал, как это делается, например, в рассказе «Соседи» по отношению к речам Власича: «Но скучнее всего то, что даже свои честные, хорошие идеи он умудряется выражать так, что они кажутся у него банальными и отсталыми. Вспоминается что-то старое, давно читанное, когда он медленно, с глубокомысленным видом начинает толковать про чистые, светлые минуты…» В качестве примера использования варианта этого устойчивого сочетания в прямом значении можно привести письмо В. Г. Короленко к родным от 11 января 1880 г.: «Не лишен возможности потолковать по душе с людьми, которым понятны не одни непосредственно брюховые интересы, и здесь выпадают хорошие, чистые минуты» [181]. Но, как можно видеть, и в чеховском тексте в первом случае («честные, хорошие идеи») близкое словосочетание употреблено без каких-либо обертонов, вполне денотативно [182]. Тем более явственно отсутствие каких-либо дополнительных – снижающих – коннотаций в монологах и других текстах, где сигналом традиционного значения служит мелодико-поэтическая организация.

Письма Чехова также дают множество примеров «прямого» использования традиционно «высоких» слов русской литературной речи как из области чувств, так и из общественно-публицистической сферы. В качестве примера приведем полностью текст телеграммы, посланной Чеховым Московскому Художественному театру 1 октября 1899 г.: «Бесконечно благодарю поздравляю шлю глубины души пожелания будем работать сознательно бодро неутомимо чтобы это прекрасное начало послужило залогом дальнейших завоеваний чтобы жизнь театра прошла светлой полосой в истории русского искусства и в жизни каждого из нас верьте искренности моей дружбы».

Поиски в сфере патетического стиля обнаруживаются в письмах Д. В. Григоровичу, А. С. Суворину, П. И. Чайковскому. См., например, письмо к композитору от 14 октября 1889 г.: «Посылаю Вам и фотографию, и книгу, и послал бы даже солнце, если бы оно принадлежало мне». Любопытно письмо к Суворину от 7 декабря 1889 г. В нем без тени иронии цитируется (без кавычек) типично тургеневский пассаж – слова Лаврецкого из «Дворянского гнезда»: «В январе мне стукнет 30 лет… Здравствуй, одинокая старость, догорай, бесполезная жизнь!»

В письмах Чехова, при всей их ироничности, обыгрывании и высмеивании в них возвышенных штампов, рядом с этим бьет высокая поэтическая струя. Особенность этого сосуществования в том, что она не перебивается, не снижается деталями бытовыми, а, как и в прозе, живет рядом как равноценная и равнодостойная. Функции поэтизмов в эпистолярии Чехова проясняют его отношение к этому литературно-стилистическому пласту в целом.

6

Еще я нахожу очарованье

В случайных мелочах и пустяках.

Г. Иванов

Заметной чертою манеры раннего Чехова была особого рода юмористическая конкретность: сообщение точных данных о не имеющих значения фактах биографии героев, об их неведомых родственниках, указания на размер перчаток, цену куримых сигар, потребляемых напитков, на номер газеты, которая служит всего лишь оберткою.

В письмах этот прием приобретает еще большую гротескную «точность»: «Похож я на человека, который зашел в трактир только затем, чтобы съесть биток с луком, но, встретив благоприятелей, нализался, натрескался, как свинья, и уплатил по счету 142 р. 75 к.» (В. А. Тихонову, 22 февраля 1892 г.); «По убеждениям своим я стою на 7 375 верст от Жителя и К°» (Ал. П. Чехову, 4 апреля 1893 г.); «Скоро, скоро увидимся, я тебя обниму и поцелую 45 раз» (О. Л. Книппер-Чеховой, 18 марта 1903 г.); «Я не выхожу, сижу у себя